Представьте, что вы нашли старинную рукопись. И у вас есть три города, в каждом из которых есть храм, где эту рукопись читают по-своему. Один храм утверждает: «Оригинал у нас». Второй: «Нет, у нас древнее». Третий молчит, но его тексты выглядят старше всех. Именно так обстоит дело с нартским эпосом и его тремя главными «очагами» — осетинским, адыгским и абхазским.

Это фундамент, на котором построено всё здание нартиады. Крупнейший советский археолог Евгений Игнатьевич Крупнов сформулировал этот тезис предельно ясно: нартский эпос — «результат самобытного (а не заимствованного) творчества сугубо местных кавказских племён, носителей родственных языков, развившихся на основе древнего и единого кавказского субстрата» .

Что это значит на практике? Задолго до того, как осетины стали ираноязычными, а балкарцы и карачаевцы — тюркоязычными, на Северном и Западном Кавказе жили племена, говорившие на родственных кавказских языках. Их культуры — кобанская, прикубанская и колхидская — были морфологически близки между собой . Именно в этой среде, на рубеже бронзового и железного веков, и начал складываться эпос о нартах.

Позже пришли иранцы (скифы, сарматы, аланы) и тюрки. Они принесли свои языки, но не уничтожили культурный фундамент. Осетины и балкарцы сменили язык, но сохранили эпос, унаследованный от местного субстрата. Именно поэтому Крупнов считал наличие развитых циклов нартиады у осетин не доказательством «пришлости» эпоса, а наоборот — доказательством его глубоко местного происхождения .

Если субстрат был единым, почему учёные говорят о трёх центрах? Потому что эпос не стоял на месте. Он развивался, обрастал новыми сюжетами и героями в разных географических и этнических средах. К середине XX века нартоведы признали наличие трёх самостоятельных центров бытования нартиады: осетинского, адыгского и абхазского .

Абхазский очаг считается наиболее архаичным. Именно здесь Сатаней-Гуаша предстаёт как великая мать ста братьев, а общество нартов организовано по матриархальному принципу. Абхазские сказания сохранили древнейшие пласты, которые в других версиях уже «затёрлись» более поздними наслоениями.

Адыгский очаг (кабардинцы, черкесы, адыгейцы) дал эпосу социальную глубину. Здесь появились тхамада, князья, бедные и богатые, а кузнец Тлепш стал центральной фигурой культурного героя. Адыгская версия — самая объёмная по количеству записанных текстов.

Осетинский очаг сохранил эпос в наиболее систематизированном виде. Три рода (Алагата, Ахсартагката, Бората), патриархальные отношения, христианские наслоения — всё это делает осетинскую версию «энциклопедией» нартского общества, хотя и с более поздними историческими «вкраплениями» .

Крупнов подчёркивал: признание трёх центров не отменяет существования единого первоначального ядра. К этому ядру относятся термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква и ключевые сюжеты (рождение из камня, добывание огня) . Три очага — это не три разных эпоса. Это три ветви одного дерева, выросшие из одного корня, но в разных почвах.

Именно поэтому нартский эпос остаётся общим достоянием: он кавказский по происхождению и бытованию, но у каждого народа обрёл своё неповторимое звучание .

Спор о том, какой очаг «главнее», вероятно, не закончится никогда. Но сам факт существования трёх очагов — лучшее доказательство того, что эпос не принадлежит одному народу. Он принадлежит земле, на которой родился.

Это фундамент, на котором построено всё здание нартиады. Крупнейший советский археолог Евгений Игнатьевич Крупнов сформулировал этот тезис предельно ясно: нартский эпос — «результат самобытного (а не заимствованного) творчества сугубо местных кавказских племён, носителей родственных языков, развившихся на основе древнего и единого кавказского субстрата» .

Что это значит на практике? Задолго до того, как осетины стали ираноязычными, а балкарцы и карачаевцы — тюркоязычными, на Северном и Западном Кавказе жили племена, говорившие на родственных кавказских языках. Их культуры — кобанская, прикубанская и колхидская — были морфологически близки между собой . Именно в этой среде, на рубеже бронзового и железного веков, и начал складываться эпос о нартах.

Позже пришли иранцы (скифы, сарматы, аланы) и тюрки. Они принесли свои языки, но не уничтожили культурный фундамент. Осетины и балкарцы сменили язык, но сохранили эпос, унаследованный от местного субстрата. Именно поэтому Крупнов считал наличие развитых циклов нартиады у осетин не доказательством «пришлости» эпоса, а наоборот — доказательством его глубоко местного происхождения .

Если субстрат был единым, почему учёные говорят о трёх центрах? Потому что эпос не стоял на месте. Он развивался, обрастал новыми сюжетами и героями в разных географических и этнических средах. К середине XX века нартоведы признали наличие трёх самостоятельных центров бытования нартиады: осетинского, адыгского и абхазского .

Абхазский очаг считается наиболее архаичным. Именно здесь Сатаней-Гуаша предстаёт как великая мать ста братьев, а общество нартов организовано по матриархальному принципу. Абхазские сказания сохранили древнейшие пласты, которые в других версиях уже «затёрлись» более поздними наслоениями.

Адыгский очаг (кабардинцы, черкесы, адыгейцы) дал эпосу социальную глубину. Здесь появились тхамада, князья, бедные и богатые, а кузнец Тлепш стал центральной фигурой культурного героя. Адыгская версия — самая объёмная по количеству записанных текстов.

Осетинский очаг сохранил эпос в наиболее систематизированном виде. Три рода (Алагата, Ахсартагката, Бората), патриархальные отношения, христианские наслоения — всё это делает осетинскую версию «энциклопедией» нартского общества, хотя и с более поздними историческими «вкраплениями» .

Крупнов подчёркивал: признание трёх центров не отменяет существования единого первоначального ядра. К этому ядру относятся термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква и ключевые сюжеты (рождение из камня, добывание огня) . Три очага — это не три разных эпоса. Это три ветви одного дерева, выросшие из одного корня, но в разных почвах.

Именно поэтому нартский эпос остаётся общим достоянием: он кавказский по происхождению и бытованию, но у каждого народа обрёл своё неповторимое звучание .

Спор о том, какой очаг «главнее», вероятно, не закончится никогда. Но сам факт существования трёх очагов — лучшее доказательство того, что эпос не принадлежит одному народу. Он принадлежит земле, на которой родился.

Представьте, что вы нашли старинную рукопись. И у вас есть три города, в каждом из которых есть храм, где эту рукопись читают по-своему. Один храм утверждает: «Оригинал у нас». Второй: «Нет, у нас древнее». Третий молчит, но его тексты выглядят старше всех. Именно так обстоит дело с нартским эпосом и его тремя главными «очагами» — осетинским, адыгским и абхазским.

Это фундамент, на котором построено всё здание нартиады. Крупнейший советский археолог Евгений Игнатьевич Крупнов сформулировал этот тезис предельно ясно: нартский эпос — «результат самобытного (а не заимствованного) творчества сугубо местных кавказских племён, носителей родственных языков, развившихся на основе древнего и единого кавказского субстрата» .

Что это значит на практике? Задолго до того, как осетины стали ираноязычными, а балкарцы и карачаевцы — тюркоязычными, на Северном и Западном Кавказе жили племена, говорившие на родственных кавказских языках. Их культуры — кобанская, прикубанская и колхидская — были морфологически близки между собой . Именно в этой среде, на рубеже бронзового и железного веков, и начал складываться эпос о нартах.

Позже пришли иранцы (скифы, сарматы, аланы) и тюрки. Они принесли свои языки, но не уничтожили культурный фундамент. Осетины и балкарцы сменили язык, но сохранили эпос, унаследованный от местного субстрата. Именно поэтому Крупнов считал наличие развитых циклов нартиады у осетин не доказательством «пришлости» эпоса, а наоборот — доказательством его глубоко местного происхождения .

Если субстрат был единым, почему учёные говорят о трёх центрах? Потому что эпос не стоял на месте. Он развивался, обрастал новыми сюжетами и героями в разных географических и этнических средах. К середине XX века нартоведы признали наличие трёх самостоятельных центров бытования нартиады: осетинского, адыгского и абхазского .

Абхазский очаг считается наиболее архаичным. Именно здесь Сатаней-Гуаша предстаёт как великая мать ста братьев, а общество нартов организовано по матриархальному принципу. Абхазские сказания сохранили древнейшие пласты, которые в других версиях уже «затёрлись» более поздними наслоениями.

Адыгский очаг (кабардинцы, черкесы, адыгейцы) дал эпосу социальную глубину. Здесь появились тхамада, князья, бедные и богатые, а кузнец Тлепш стал центральной фигурой культурного героя. Адыгская версия — самая объёмная по количеству записанных текстов.

Осетинский очаг сохранил эпос в наиболее систематизированном виде. Три рода (Алагата, Ахсартагката, Бората), патриархальные отношения, христианские наслоения — всё это делает осетинскую версию «энциклопедией» нартского общества, хотя и с более поздними историческими «вкраплениями» .

Крупнов подчёркивал: признание трёх центров не отменяет существования единого первоначального ядра. К этому ядру относятся термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква и ключевые сюжеты (рождение из камня, добывание огня) . Три очага — это не три разных эпоса. Это три ветви одного дерева, выросшие из одного корня, но в разных почвах.

Именно поэтому нартский эпос остаётся общим достоянием: он кавказский по происхождению и бытованию, но у каждого народа обрёл своё неповторимое звучание .

Спор о том, какой очаг «главнее», вероятно, не закончится никогда. Но сам факт существования трёх очагов — лучшее доказательство того, что эпос не принадлежит одному народу. Он принадлежит земле, на которой родился.

Представьте себе научную конференцию, где главный вопрос — не «кто прав?», а «что мы упустили?». Именно так прошло совещание по нартскому эпосу в октябре 1956 года в Орджоникидзе (ныне Владикавказ). Его организовали Институт мировой литературы АН СССР и Северо-Осетинский НИИ . Собрались ведущие учёные: В. И. Абаев, Е. М. Мелетинский, Ш. Д. Инал-ипа, В. И. Чичеров, У. Б. Далгат. И хотя споры о том, «чей эпос древнее» не утихли, случилось главное: нартоведение повернулось лицом к поэтике.

На совещании столкнулись две позиции. Абаев настаивал: ядро эпоса — аланское, а значит, осетинская версия первична. Ему возражали, указывая на архаичность абхазских и адыгских текстов . Дискуссия грозила зайти в тупик: у каждой стороны были свои аргументы, и никто не хотел уступать.

И тогда произошло то, что редко случается на научных форумах. Учёные сменили оптику. Вместо вопроса «откуда взялось?» они задали другой: «как это устроено?».

Ключевым стал доклад Е. М. Мелетинского «Место нартских сказаний в истории эпоса» . Он предложил смотреть на нартов не как на «чьё-то наследство», а как на типологическое явление. В центре его анализа — образы «культурных героев»: тех, кто добывает огонь, устанавливает обычаи, приносит людям знания. Именно из этих древних мифологических фигур, по мысли Мелетинского, и выросли эпические богатыри .

Это был прорыв. Если раньше учёные искали, у какого народа «правильнее» сохранился эпос, то теперь они увидели: разные версии сохранили разные слои. Абхазская — архаику матриархата. Осетинская — патриархальные отношения и христианские наслоения. Адыгская — социальное расслоение. Каждая ценна не тем, что «древнее», а тем, что показывает эпос в развитии.

Второй важный поворот — вопрос о форме. В. И. Чичеров в своём заключении поднял проблему соотношения стиха и прозы в эпосе. Он отметил: нартские сказания существуют в самых разных формах — стихотворной, прозаической, смешанной. И это не «недостаток» или «позднее разложение», а закономерность развития эпической традиции .

Для науки это означало: пора перестать смотреть на нартов только как на «исторический источник». Это художественный текст, и его нужно изучать как текст. Ритм, эпитет, гипербола, композиция — всё это стало предметом серьёзного разговора.

Совещание стало катализатором. Материалы конференции вышли отдельной книгой в 1957 году и до сих пор остаются настольными для нартоведов . А главное — сменился тон исследований. Если раньше работы часто сводились к доказательству «первородства» той или иной версии, то теперь появились труды о поэтике, о системе образов, о художественной специфике национальных вариантов.

Следующий шаг сделала Сухумская конференция 1963 года, где, по свидетельству современников, вопросы эстетики и поэтики заняли уже центральное место . Но дверь открыл именно 1956-й.

Иногда наука движется вперёд не тогда, когда находит ответ, а тогда, когда решает, что вопрос был поставлен неправильно. В 1956 году нартоведы перестали спорить о «владельце» эпоса — и обнаружили, что владеют сокровищем, которое ещё не начали по-настоящему читать.

На совещании столкнулись две позиции. Абаев настаивал: ядро эпоса — аланское, а значит, осетинская версия первична. Ему возражали, указывая на архаичность абхазских и адыгских текстов . Дискуссия грозила зайти в тупик: у каждой стороны были свои аргументы, и никто не хотел уступать.

И тогда произошло то, что редко случается на научных форумах. Учёные сменили оптику. Вместо вопроса «откуда взялось?» они задали другой: «как это устроено?».

Ключевым стал доклад Е. М. Мелетинского «Место нартских сказаний в истории эпоса» . Он предложил смотреть на нартов не как на «чьё-то наследство», а как на типологическое явление. В центре его анализа — образы «культурных героев»: тех, кто добывает огонь, устанавливает обычаи, приносит людям знания. Именно из этих древних мифологических фигур, по мысли Мелетинского, и выросли эпические богатыри .

Это был прорыв. Если раньше учёные искали, у какого народа «правильнее» сохранился эпос, то теперь они увидели: разные версии сохранили разные слои. Абхазская — архаику матриархата. Осетинская — патриархальные отношения и христианские наслоения. Адыгская — социальное расслоение. Каждая ценна не тем, что «древнее», а тем, что показывает эпос в развитии.

Второй важный поворот — вопрос о форме. В. И. Чичеров в своём заключении поднял проблему соотношения стиха и прозы в эпосе. Он отметил: нартские сказания существуют в самых разных формах — стихотворной, прозаической, смешанной. И это не «недостаток» или «позднее разложение», а закономерность развития эпической традиции .

Для науки это означало: пора перестать смотреть на нартов только как на «исторический источник». Это художественный текст, и его нужно изучать как текст. Ритм, эпитет, гипербола, композиция — всё это стало предметом серьёзного разговора.

Совещание стало катализатором. Материалы конференции вышли отдельной книгой в 1957 году и до сих пор остаются настольными для нартоведов . А главное — сменился тон исследований. Если раньше работы часто сводились к доказательству «первородства» той или иной версии, то теперь появились труды о поэтике, о системе образов, о художественной специфике национальных вариантов.

Следующий шаг сделала Сухумская конференция 1963 года, где, по свидетельству современников, вопросы эстетики и поэтики заняли уже центральное место . Но дверь открыл именно 1956-й.

Иногда наука движется вперёд не тогда, когда находит ответ, а тогда, когда решает, что вопрос был поставлен неправильно. В 1956 году нартоведы перестали спорить о «владельце» эпоса — и обнаружили, что владеют сокровищем, которое ещё не начали по-настоящему читать.

Представьте себе научную конференцию, где главный вопрос — не «кто прав?», а «что мы упустили?». Именно так прошло совещание по нартскому эпосу в октябре 1956 года в Орджоникидзе (ныне Владикавказ). Его организовали Институт мировой литературы АН СССР и Северо-Осетинский НИИ . Собрались ведущие учёные: В. И. Абаев, Е. М. Мелетинский, Ш. Д. Инал-ипа, В. И. Чичеров, У. Б. Далгат. И хотя споры о том, «чей эпос древнее» не утихли, случилось главное: нартоведение повернулось лицом к поэтике.

На совещании столкнулись две позиции. Абаев настаивал: ядро эпоса — аланское, а значит, осетинская версия первична. Ему возражали, указывая на архаичность абхазских и адыгских текстов . Дискуссия грозила зайти в тупик: у каждой стороны были свои аргументы, и никто не хотел уступать.

И тогда произошло то, что редко случается на научных форумах. Учёные сменили оптику. Вместо вопроса «откуда взялось?» они задали другой: «как это устроено?».

Ключевым стал доклад Е. М. Мелетинского «Место нартских сказаний в истории эпоса» . Он предложил смотреть на нартов не как на «чьё-то наследство», а как на типологическое явление. В центре его анализа — образы «культурных героев»: тех, кто добывает огонь, устанавливает обычаи, приносит людям знания. Именно из этих древних мифологических фигур, по мысли Мелетинского, и выросли эпические богатыри .

Это был прорыв. Если раньше учёные искали, у какого народа «правильнее» сохранился эпос, то теперь они увидели: разные версии сохранили разные слои. Абхазская — архаику матриархата. Осетинская — патриархальные отношения и христианские наслоения. Адыгская — социальное расслоение. Каждая ценна не тем, что «древнее», а тем, что показывает эпос в развитии.

Второй важный поворот — вопрос о форме. В. И. Чичеров в своём заключении поднял проблему соотношения стиха и прозы в эпосе. Он отметил: нартские сказания существуют в самых разных формах — стихотворной, прозаической, смешанной. И это не «недостаток» или «позднее разложение», а закономерность развития эпической традиции .

Для науки это означало: пора перестать смотреть на нартов только как на «исторический источник». Это художественный текст, и его нужно изучать как текст. Ритм, эпитет, гипербола, композиция — всё это стало предметом серьёзного разговора.

Совещание стало катализатором. Материалы конференции вышли отдельной книгой в 1957 году и до сих пор остаются настольными для нартоведов . А главное — сменился тон исследований. Если раньше работы часто сводились к доказательству «первородства» той или иной версии, то теперь появились труды о поэтике, о системе образов, о художественной специфике национальных вариантов.

Следующий шаг сделала Сухумская конференция 1963 года, где, по свидетельству современников, вопросы эстетики и поэтики заняли уже центральное место . Но дверь открыл именно 1956-й.

Иногда наука движется вперёд не тогда, когда находит ответ, а тогда, когда решает, что вопрос был поставлен неправильно. В 1956 году нартоведы перестали спорить о «владельце» эпоса — и обнаружили, что владеют сокровищем, которое ещё не начали по-настоящему читать.

Представьте себе 1945 год. Только что отгремела война. В разрушенном Владикавказе (тогда — Дзауджикау) выходит книга, которая на десятилетия вперёд определит лицо всей кавказской фольклористики. Её автор — Василий Иванович Абаев, лингвист с мировым именем. Название скромное: «Нартовский эпос». А вывод — взрывоопасный.

Абаев написал: нартский эпос «в своей существенной части — эпос аланского народа. От алан он уже давно был усвоен другими северокавказскими народами» . Иными словами: осетины — наследники алан, а значит, их версия эпоса — самая древняя и «настоящая». Остальные получили её позже, в готовом виде.

Это заявление стало искрой, от которой заполыхал спор, не потухший и сегодня.

До Абаева в науке уже существовала точка зрения, что эпос «проник» на Кавказ вместе с аланскими предками осетин, а другие народы его просто заимствовали. Но после войны, когда у соседних народов начали активно собирать и публиковать собственные версии, ситуация изменилась. Адыги, абхазы, чеченцы, балкарцы увидели: их тексты ничуть не беднее, а иногда и архаичнее осетинских.

И тут выходит книга Абаева, которая, по сути, говорит: «Всё это — производное от аланского ядра».

Реакция не заставила себя ждать. Историк В. К. Гарданов выступил с критикой, заявив, что происхождение эпоса «нельзя свести к какому-либо единственному этническому корню» . Он и его сторонники указывали: термин «аланы» в средневековых источниках был собирательным, под ним могли скрываться разные народы Северного Кавказа.

Началась настоящая научная баталия. В 1956 году в Орджоникидзе собралась всесоюзная конференция по нартоведению. Учёные единодушно признали эпос «памятником мирового значения», но разошлись в главном: чей это эпос?

Важно понимать нюанс. Абаев не утверждал, что адыги или абхазы «украли» эпос. Он говорил о происхождении ядра — тех имён и сюжетов, которые повторяются у всех.

Его аргументы были филологическими и историческими. Например, имя Сатана (Сатаней) он возводил к аланской принцессе Сатиник, известной из армянских источников. Имя Сослан — к реальному осетинскому владетелю Давиду-Сослану, ставшему мужем царицы Тамары в XII веке. Имя Батрадз — к историческому предводителю осетин Ос-Багатару .

Логика Абаева была такой: реальные исторические личности со временем «обрастали» древними мифами и становились центрами эпических циклов. Это, по его мнению, доказывало, что имена героев родились в аланско-осетинской среде, а уже потом распространились по Кавказу вместе с самими сказаниями.

При этом Абаев делал важную оговорку: «Эпос принадлежит тому народу, среди которого он бытует. Осетинские версии принадлежат осетинам, кабардинские — кабардинцам, абхазские — абхазам» . Но тут же добавлял: «материальным ядром эпоса послужил древний аланский цикл» . Эта двойственность позволяла и «признать права» всех народов, и сохранить за осетинами статус «первоисточника».

Потому что за научными аргументами стояло нечто большее. В 1960–1980-е годы, когда представители кавказских научных центров всё активнее подчёркивали «первородность» своих версий, спор из филологического превратился в вопрос национальной идентичности .

Историк-этнограф Л. А. Чибиров позже иронично замечал, что после «лёгкой раздачи центров формирования Нартиады» новые претенденты на авторство стали появляться «как грибы после дождя» — включая балкаро-карачаевский, ингушский и даже тюркский «центры» . Спор о том, кто «старше», иногда напоминал перетягивание каната.

Противники осетинской версии указывали: абхазские сказания выглядят более архаичными, с выраженными чертами матриархата. Абаев парировал: архаичность содержания не отменяет того факта, что имена героев — аланские. «Разговор идёт не о том, какие версии архаичнее, а о том, с какой конкретной этнической средой связаны имена главных героев» .

Сегодня, спустя почти десятилетия, страсти поутихли, но однозначного ответа нет. Большинство учёных признают: нартский эпос многонационален и полистадиален. У него есть общее ядро (термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква, мотив рождения из камня), но каждая национальная версия развивала это ядро по-своему.

Абаев был прав в одном важном отношении: он заставил науку увидеть проблему. До него многие воспринимали нартские сказания как «осетинские сказки, которые поют соседи». После него стало ясно: это сложный, многослойный памятник, в котором переплелись скифо-аланское наследие, кавказский субстрат и культурный обмен между народами.

Сам Абаев, по свидетельствам коллег, относился к этой полемике с определённой долей стоицизма. Его дело — не «отстоять» эпос за осетинами, а понять его истоки. И в этом он преуспел больше, чем кто-либо другой.

Спор о том, чей эпос «старше», возможно, никогда не будет решён окончательно. Но сам этот спор — свидетельство того, насколько важен нартский эпос для всех народов Кавказа. Если бы он был ничьим, никто бы не боролся за право называть его своим.

Абаев написал: нартский эпос «в своей существенной части — эпос аланского народа. От алан он уже давно был усвоен другими северокавказскими народами» . Иными словами: осетины — наследники алан, а значит, их версия эпоса — самая древняя и «настоящая». Остальные получили её позже, в готовом виде.

Это заявление стало искрой, от которой заполыхал спор, не потухший и сегодня.

До Абаева в науке уже существовала точка зрения, что эпос «проник» на Кавказ вместе с аланскими предками осетин, а другие народы его просто заимствовали. Но после войны, когда у соседних народов начали активно собирать и публиковать собственные версии, ситуация изменилась. Адыги, абхазы, чеченцы, балкарцы увидели: их тексты ничуть не беднее, а иногда и архаичнее осетинских.

И тут выходит книга Абаева, которая, по сути, говорит: «Всё это — производное от аланского ядра».

Реакция не заставила себя ждать. Историк В. К. Гарданов выступил с критикой, заявив, что происхождение эпоса «нельзя свести к какому-либо единственному этническому корню» . Он и его сторонники указывали: термин «аланы» в средневековых источниках был собирательным, под ним могли скрываться разные народы Северного Кавказа.

Началась настоящая научная баталия. В 1956 году в Орджоникидзе собралась всесоюзная конференция по нартоведению. Учёные единодушно признали эпос «памятником мирового значения», но разошлись в главном: чей это эпос?

Важно понимать нюанс. Абаев не утверждал, что адыги или абхазы «украли» эпос. Он говорил о происхождении ядра — тех имён и сюжетов, которые повторяются у всех.

Его аргументы были филологическими и историческими. Например, имя Сатана (Сатаней) он возводил к аланской принцессе Сатиник, известной из армянских источников. Имя Сослан — к реальному осетинскому владетелю Давиду-Сослану, ставшему мужем царицы Тамары в XII веке. Имя Батрадз — к историческому предводителю осетин Ос-Багатару .

Логика Абаева была такой: реальные исторические личности со временем «обрастали» древними мифами и становились центрами эпических циклов. Это, по его мнению, доказывало, что имена героев родились в аланско-осетинской среде, а уже потом распространились по Кавказу вместе с самими сказаниями.

При этом Абаев делал важную оговорку: «Эпос принадлежит тому народу, среди которого он бытует. Осетинские версии принадлежат осетинам, кабардинские — кабардинцам, абхазские — абхазам» . Но тут же добавлял: «материальным ядром эпоса послужил древний аланский цикл» . Эта двойственность позволяла и «признать права» всех народов, и сохранить за осетинами статус «первоисточника».

Потому что за научными аргументами стояло нечто большее. В 1960–1980-е годы, когда представители кавказских научных центров всё активнее подчёркивали «первородность» своих версий, спор из филологического превратился в вопрос национальной идентичности .

Историк-этнограф Л. А. Чибиров позже иронично замечал, что после «лёгкой раздачи центров формирования Нартиады» новые претенденты на авторство стали появляться «как грибы после дождя» — включая балкаро-карачаевский, ингушский и даже тюркский «центры» . Спор о том, кто «старше», иногда напоминал перетягивание каната.

Противники осетинской версии указывали: абхазские сказания выглядят более архаичными, с выраженными чертами матриархата. Абаев парировал: архаичность содержания не отменяет того факта, что имена героев — аланские. «Разговор идёт не о том, какие версии архаичнее, а о том, с какой конкретной этнической средой связаны имена главных героев» .

Сегодня, спустя почти десятилетия, страсти поутихли, но однозначного ответа нет. Большинство учёных признают: нартский эпос многонационален и полистадиален. У него есть общее ядро (термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква, мотив рождения из камня), но каждая национальная версия развивала это ядро по-своему.

Абаев был прав в одном важном отношении: он заставил науку увидеть проблему. До него многие воспринимали нартские сказания как «осетинские сказки, которые поют соседи». После него стало ясно: это сложный, многослойный памятник, в котором переплелись скифо-аланское наследие, кавказский субстрат и культурный обмен между народами.

Сам Абаев, по свидетельствам коллег, относился к этой полемике с определённой долей стоицизма. Его дело — не «отстоять» эпос за осетинами, а понять его истоки. И в этом он преуспел больше, чем кто-либо другой.

Спор о том, чей эпос «старше», возможно, никогда не будет решён окончательно. Но сам этот спор — свидетельство того, насколько важен нартский эпос для всех народов Кавказа. Если бы он был ничьим, никто бы не боролся за право называть его своим.

Представьте себе 1945 год. Только что отгремела война. В разрушенном Владикавказе (тогда — Дзауджикау) выходит книга, которая на десятилетия вперёд определит лицо всей кавказской фольклористики. Её автор — Василий Иванович Абаев, лингвист с мировым именем. Название скромное: «Нартовский эпос». А вывод — взрывоопасный.

Абаев написал: нартский эпос «в своей существенной части — эпос аланского народа. От алан он уже давно был усвоен другими северокавказскими народами» . Иными словами: осетины — наследники алан, а значит, их версия эпоса — самая древняя и «настоящая». Остальные получили её позже, в готовом виде.

Это заявление стало искрой, от которой заполыхал спор, не потухший и сегодня.

До Абаева в науке уже существовала точка зрения, что эпос «проник» на Кавказ вместе с аланскими предками осетин, а другие народы его просто заимствовали. Но после войны, когда у соседних народов начали активно собирать и публиковать собственные версии, ситуация изменилась. Адыги, абхазы, чеченцы, балкарцы увидели: их тексты ничуть не беднее, а иногда и архаичнее осетинских.

И тут выходит книга Абаева, которая, по сути, говорит: «Всё это — производное от аланского ядра».

Реакция не заставила себя ждать. Историк В. К. Гарданов выступил с критикой, заявив, что происхождение эпоса «нельзя свести к какому-либо единственному этническому корню» . Он и его сторонники указывали: термин «аланы» в средневековых источниках был собирательным, под ним могли скрываться разные народы Северного Кавказа.

Началась настоящая научная баталия. В 1956 году в Орджоникидзе собралась всесоюзная конференция по нартоведению. Учёные единодушно признали эпос «памятником мирового значения», но разошлись в главном: чей это эпос?

Важно понимать нюанс. Абаев не утверждал, что адыги или абхазы «украли» эпос. Он говорил о происхождении ядра — тех имён и сюжетов, которые повторяются у всех.

Его аргументы были филологическими и историческими. Например, имя Сатана (Сатаней) он возводил к аланской принцессе Сатиник, известной из армянских источников. Имя Сослан — к реальному осетинскому владетелю Давиду-Сослану, ставшему мужем царицы Тамары в XII веке. Имя Батрадз — к историческому предводителю осетин Ос-Багатару .

Логика Абаева была такой: реальные исторические личности со временем «обрастали» древними мифами и становились центрами эпических циклов. Это, по его мнению, доказывало, что имена героев родились в аланско-осетинской среде, а уже потом распространились по Кавказу вместе с самими сказаниями.

При этом Абаев делал важную оговорку: «Эпос принадлежит тому народу, среди которого он бытует. Осетинские версии принадлежат осетинам, кабардинские — кабардинцам, абхазские — абхазам» . Но тут же добавлял: «материальным ядром эпоса послужил древний аланский цикл» . Эта двойственность позволяла и «признать права» всех народов, и сохранить за осетинами статус «первоисточника».

Потому что за научными аргументами стояло нечто большее. В 1960–1980-е годы, когда представители кавказских научных центров всё активнее подчёркивали «первородность» своих версий, спор из филологического превратился в вопрос национальной идентичности .

Историк-этнограф Л. А. Чибиров позже иронично замечал, что после «лёгкой раздачи центров формирования Нартиады» новые претенденты на авторство стали появляться «как грибы после дождя» — включая балкаро-карачаевский, ингушский и даже тюркский «центры» . Спор о том, кто «старше», иногда напоминал перетягивание каната.

Противники осетинской версии указывали: абхазские сказания выглядят более архаичными, с выраженными чертами матриархата. Абаев парировал: архаичность содержания не отменяет того факта, что имена героев — аланские. «Разговор идёт не о том, какие версии архаичнее, а о том, с какой конкретной этнической средой связаны имена главных героев» .

Сегодня, спустя почти десятилетия, страсти поутихли, но однозначного ответа нет. Большинство учёных признают: нартский эпос многонационален и полистадиален. У него есть общее ядро (термин «нарт», имена Сатаней, Сосруко/Сасрыква, мотив рождения из камня), но каждая национальная версия развивала это ядро по-своему.

Абаев был прав в одном важном отношении: он заставил науку увидеть проблему. До него многие воспринимали нартские сказания как «осетинские сказки, которые поют соседи». После него стало ясно: это сложный, многослойный памятник, в котором переплелись скифо-аланское наследие, кавказский субстрат и культурный обмен между народами.

Сам Абаев, по свидетельствам коллег, относился к этой полемике с определённой долей стоицизма. Его дело — не «отстоять» эпос за осетинами, а понять его истоки. И в этом он преуспел больше, чем кто-либо другой.

Спор о том, чей эпос «старше», возможно, никогда не будет решён окончательно. Но сам этот спор — свидетельство того, насколько важен нартский эпос для всех народов Кавказа. Если бы он был ничьим, никто бы не боролся за право называть его своим.

Представьте себе спор, который длится уже полвека. Одна сторона говорит: «Эпосу о нартах — две с половиной тысячи лет». Другая возражает: «Нет, ему не меньше четырёх тысяч». И обе стороны опираются на одну и ту же книгу — «Сказания о нартах — эпос народов Кавказа» (1969). В этом издании сталкиваются две концепции, и от того, кто прав, зависит, насколько глубоко мы можем заглянуть в прошлое кавказских народов.

Долгое время в науке господствовала точка зрения, которую разделяли такие авторитеты, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов и сам Е. И. Крупнов в ранних работах. Согласно ей, время возникновения нартского эпоса — VII век до н. э. В книге 1969 года прямо говорится: «Такие исследователи нартского эпоса, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов, Е. И. Крупнов и некоторые др., относят время возникновения нартского эпоса к VII в. до н. э.»

Почему именно эта дата? Потому что она связана с эпохой скифских походов и началом широкого использования железа на Кавказе. Именно в это время, по мнению сторонников традиционной датировки, и сложилось «основное ядро» эпоса — те сюжеты и образы, которые мы знаем.

Но в той же книге Крупнов пересматривает собственную точку зрения. Он пишет: «Новые исследования по древней истории и археологии народов Кавказа позволяют уточнить эту дату и отнести время формирования основного ядра эпоса к III–II тыс. до н. э.»

Это была настоящая революция. Что позволило Крупнову так радикально сдвинуть датировку?

1. Металлургия и металлообработка. Крупнов проанализировал, какие металлы упоминаются в эпосе. Золото, медь и медные изделия встречаются в сказаниях ничтожно мало по сравнению с железом. Но при этом есть упоминания вещей, характерных для переходного периода от бронзы к железу — например, медный котёл, пояс Гунды Прекрасной, «накладки» на раненые головы героев, первый серп, изготовленный кузнецом Тлепшем. Эти предметы, по мнению Крупнова, типичны для кобанской и колхидской культур, начиная с рубежа II и I тыс. до н. э.

2. Трёхгранные железные наконечники стрел. В эпосе упоминаются именно такие стрелы. Крупнов отмечает: это скифское время (VII–IV вв. до н. э.), время наибольшего контакта местных племён с скифами. Но сами по себе эти стрелы — лишь один из хронологических маркеров, а не дата возникновения эпоса .

3. Использование коня для верховой езды. В сказаниях лошадь уже используется как транспорт и боевое средство. Крупнов подчёркивает: это указывает на эпоху, когда коневодство и верховой конь стали играть важную роль, то есть не ранее конца II тыс. до н. э.

4. Общественный строй. Эпос отражает эпоху «военной демократии» — периода разложения патриархального строя и зарождения классового общества. По Крупнову, это время I тыс. до н. э., но сам процесс начался раньше, ещё в III–II тыс. до н. э.

Крупнов не просто «удревнил» эпос. Он показал, что нартиада не является продуктом одного исторического момента. Это живой организм, который формировался на протяжении тысячелетий. Древнейшие пласты (мифы о культурных героях, тотемизм, матриархат) восходят к энеолиту и бронзовому веку. Расцвет эпоса как более или менее законченной эпопеи относится к началу применения железа (конец II — начало I тыс. до н. э.). А отдельные сюжеты и образы продолжали складываться вплоть до средневековья .

Сам Крупнов формулирует это так: «Несмотря на такой большой хронологический диапазон, охватываемый нартским эпосом, в нём наблюдается во многом одинаковый уровень социально-экономического развития, что объясняется чрезвычайно медленными темпами изменений жизни древнего общества» .

Традиционная датировка (VII в. до н. э.) опиралась на письменные источники и археологические параллели со скифской эпохой. Крупнов же предложил смотреть глубже — на материал самого эпоса: какие металлы упоминаются, какие орудия труда, какие общественные отношения.

Его подход был поддержан не всеми. В книге 1969 года упоминается, что часть исследователей (например, Е. М. Мелетинский) связывала формирование древнейших циклов нартского эпоса с аланским союзом (I тыс. н. э.) , что ещё больше «омолаживало» эпос. Крупнов с этим категорически не соглашался, подчёркивая: нартский эпос бытовал и у ингушей, и у чеченцев, и у абхазов, тесная связь которых с аланами была наименее возможной .

Спор о датировке нартского эпоса — это не просто академическая дискуссия. Это вопрос о том, насколько глубоко уходят корни кавказской культуры. Если Крупнов прав, то нарты старше не только «Илиады», но и многих цивилизаций Древнего мира. Если правы его оппоненты, то эпос — дитя «осевого времени», эпохи великих империй и походов.

Сам Крупнов, однако, не настаивал на окончательности своего вывода. Он лишь предлагал новую точку отсчёта, основанную на археологии и анализе самого эпоса. И в этом смысле его работа 1969 года остаётся важнейшим документом: она показывает, как наука, споря сама с собой, становится глубже.

Возможно, нарты потому и не имеют точной даты рождения, что они — не просто герои одного времени. Они — герои всех времён, в которых жили народы, создавшие их.

Долгое время в науке господствовала точка зрения, которую разделяли такие авторитеты, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов и сам Е. И. Крупнов в ранних работах. Согласно ей, время возникновения нартского эпоса — VII век до н. э. В книге 1969 года прямо говорится: «Такие исследователи нартского эпоса, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов, Е. И. Крупнов и некоторые др., относят время возникновения нартского эпоса к VII в. до н. э.»

Почему именно эта дата? Потому что она связана с эпохой скифских походов и началом широкого использования железа на Кавказе. Именно в это время, по мнению сторонников традиционной датировки, и сложилось «основное ядро» эпоса — те сюжеты и образы, которые мы знаем.

Но в той же книге Крупнов пересматривает собственную точку зрения. Он пишет: «Новые исследования по древней истории и археологии народов Кавказа позволяют уточнить эту дату и отнести время формирования основного ядра эпоса к III–II тыс. до н. э.»

Это была настоящая революция. Что позволило Крупнову так радикально сдвинуть датировку?

1. Металлургия и металлообработка. Крупнов проанализировал, какие металлы упоминаются в эпосе. Золото, медь и медные изделия встречаются в сказаниях ничтожно мало по сравнению с железом. Но при этом есть упоминания вещей, характерных для переходного периода от бронзы к железу — например, медный котёл, пояс Гунды Прекрасной, «накладки» на раненые головы героев, первый серп, изготовленный кузнецом Тлепшем. Эти предметы, по мнению Крупнова, типичны для кобанской и колхидской культур, начиная с рубежа II и I тыс. до н. э.

2. Трёхгранные железные наконечники стрел. В эпосе упоминаются именно такие стрелы. Крупнов отмечает: это скифское время (VII–IV вв. до н. э.), время наибольшего контакта местных племён с скифами. Но сами по себе эти стрелы — лишь один из хронологических маркеров, а не дата возникновения эпоса .

3. Использование коня для верховой езды. В сказаниях лошадь уже используется как транспорт и боевое средство. Крупнов подчёркивает: это указывает на эпоху, когда коневодство и верховой конь стали играть важную роль, то есть не ранее конца II тыс. до н. э.

4. Общественный строй. Эпос отражает эпоху «военной демократии» — периода разложения патриархального строя и зарождения классового общества. По Крупнову, это время I тыс. до н. э., но сам процесс начался раньше, ещё в III–II тыс. до н. э.

Крупнов не просто «удревнил» эпос. Он показал, что нартиада не является продуктом одного исторического момента. Это живой организм, который формировался на протяжении тысячелетий. Древнейшие пласты (мифы о культурных героях, тотемизм, матриархат) восходят к энеолиту и бронзовому веку. Расцвет эпоса как более или менее законченной эпопеи относится к началу применения железа (конец II — начало I тыс. до н. э.). А отдельные сюжеты и образы продолжали складываться вплоть до средневековья .

Сам Крупнов формулирует это так: «Несмотря на такой большой хронологический диапазон, охватываемый нартским эпосом, в нём наблюдается во многом одинаковый уровень социально-экономического развития, что объясняется чрезвычайно медленными темпами изменений жизни древнего общества» .

Традиционная датировка (VII в. до н. э.) опиралась на письменные источники и археологические параллели со скифской эпохой. Крупнов же предложил смотреть глубже — на материал самого эпоса: какие металлы упоминаются, какие орудия труда, какие общественные отношения.

Его подход был поддержан не всеми. В книге 1969 года упоминается, что часть исследователей (например, Е. М. Мелетинский) связывала формирование древнейших циклов нартского эпоса с аланским союзом (I тыс. н. э.) , что ещё больше «омолаживало» эпос. Крупнов с этим категорически не соглашался, подчёркивая: нартский эпос бытовал и у ингушей, и у чеченцев, и у абхазов, тесная связь которых с аланами была наименее возможной .

Спор о датировке нартского эпоса — это не просто академическая дискуссия. Это вопрос о том, насколько глубоко уходят корни кавказской культуры. Если Крупнов прав, то нарты старше не только «Илиады», но и многих цивилизаций Древнего мира. Если правы его оппоненты, то эпос — дитя «осевого времени», эпохи великих империй и походов.

Сам Крупнов, однако, не настаивал на окончательности своего вывода. Он лишь предлагал новую точку отсчёта, основанную на археологии и анализе самого эпоса. И в этом смысле его работа 1969 года остаётся важнейшим документом: она показывает, как наука, споря сама с собой, становится глубже.

Возможно, нарты потому и не имеют точной даты рождения, что они — не просто герои одного времени. Они — герои всех времён, в которых жили народы, создавшие их.

Представьте себе спор, который длится уже полвека. Одна сторона говорит: «Эпосу о нартах — две с половиной тысячи лет». Другая возражает: «Нет, ему не меньше четырёх тысяч». И обе стороны опираются на одну и ту же книгу — «Сказания о нартах — эпос народов Кавказа» (1969). В этом издании сталкиваются две концепции, и от того, кто прав, зависит, насколько глубоко мы можем заглянуть в прошлое кавказских народов.

Долгое время в науке господствовала точка зрения, которую разделяли такие авторитеты, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов и сам Е. И. Крупнов в ранних работах. Согласно ей, время возникновения нартского эпоса — VII век до н. э. В книге 1969 года прямо говорится: «Такие исследователи нартского эпоса, как В. И. Абаев, Л. П. Семёнов, Е. И. Крупнов и некоторые др., относят время возникновения нартского эпоса к VII в. до н. э.»

Почему именно эта дата? Потому что она связана с эпохой скифских походов и началом широкого использования железа на Кавказе. Именно в это время, по мнению сторонников традиционной датировки, и сложилось «основное ядро» эпоса — те сюжеты и образы, которые мы знаем.

Но в той же книге Крупнов пересматривает собственную точку зрения. Он пишет: «Новые исследования по древней истории и археологии народов Кавказа позволяют уточнить эту дату и отнести время формирования основного ядра эпоса к III–II тыс. до н. э.»

Это была настоящая революция. Что позволило Крупнову так радикально сдвинуть датировку?

1. Металлургия и металлообработка. Крупнов проанализировал, какие металлы упоминаются в эпосе. Золото, медь и медные изделия встречаются в сказаниях ничтожно мало по сравнению с железом. Но при этом есть упоминания вещей, характерных для переходного периода от бронзы к железу — например, медный котёл, пояс Гунды Прекрасной, «накладки» на раненые головы героев, первый серп, изготовленный кузнецом Тлепшем. Эти предметы, по мнению Крупнова, типичны для кобанской и колхидской культур, начиная с рубежа II и I тыс. до н. э.

2. Трёхгранные железные наконечники стрел. В эпосе упоминаются именно такие стрелы. Крупнов отмечает: это скифское время (VII–IV вв. до н. э.), время наибольшего контакта местных племён с скифами. Но сами по себе эти стрелы — лишь один из хронологических маркеров, а не дата возникновения эпоса .

3. Использование коня для верховой езды. В сказаниях лошадь уже используется как транспорт и боевое средство. Крупнов подчёркивает: это указывает на эпоху, когда коневодство и верховой конь стали играть важную роль, то есть не ранее конца II тыс. до н. э.

4. Общественный строй. Эпос отражает эпоху «военной демократии» — периода разложения патриархального строя и зарождения классового общества. По Крупнову, это время I тыс. до н. э., но сам процесс начался раньше, ещё в III–II тыс. до н. э.

Крупнов не просто «удревнил» эпос. Он показал, что нартиада не является продуктом одного исторического момента. Это живой организм, который формировался на протяжении тысячелетий. Древнейшие пласты (мифы о культурных героях, тотемизм, матриархат) восходят к энеолиту и бронзовому веку. Расцвет эпоса как более или менее законченной эпопеи относится к началу применения железа (конец II — начало I тыс. до н. э.). А отдельные сюжеты и образы продолжали складываться вплоть до средневековья .

Сам Крупнов формулирует это так: «Несмотря на такой большой хронологический диапазон, охватываемый нартским эпосом, в нём наблюдается во многом одинаковый уровень социально-экономического развития, что объясняется чрезвычайно медленными темпами изменений жизни древнего общества» .

Традиционная датировка (VII в. до н. э.) опиралась на письменные источники и археологические параллели со скифской эпохой. Крупнов же предложил смотреть глубже — на материал самого эпоса: какие металлы упоминаются, какие орудия труда, какие общественные отношения.

Его подход был поддержан не всеми. В книге 1969 года упоминается, что часть исследователей (например, Е. М. Мелетинский) связывала формирование древнейших циклов нартского эпоса с аланским союзом (I тыс. н. э.) , что ещё больше «омолаживало» эпос. Крупнов с этим категорически не соглашался, подчёркивая: нартский эпос бытовал и у ингушей, и у чеченцев, и у абхазов, тесная связь которых с аланами была наименее возможной .

Спор о датировке нартского эпоса — это не просто академическая дискуссия. Это вопрос о том, насколько глубоко уходят корни кавказской культуры. Если Крупнов прав, то нарты старше не только «Илиады», но и многих цивилизаций Древнего мира. Если правы его оппоненты, то эпос — дитя «осевого времени», эпохи великих империй и походов.

Сам Крупнов, однако, не настаивал на окончательности своего вывода. Он лишь предлагал новую точку отсчёта, основанную на археологии и анализе самого эпоса. И в этом смысле его работа 1969 года остаётся важнейшим документом: она показывает, как наука, споря сама с собой, становится глубже.

Возможно, нарты потому и не имеют точной даты рождения, что они — не просто герои одного времени. Они — герои всех времён, в которых жили народы, создавшие их.

Представьте себе учёного, который в 1880-х годах, рискуя застрять в горных аулах без дорог и связи, отправляется в Осетию. Он едет не за славой и не за сенсацией. Он едет за сказками. И именно этот человек — Всеволод Фёдорович Миллер — сделает то, что до него не удавалось никому: превратит разрозненные рассказы о нартах в стройную научную дисциплину.

Французский академик Жорж Дюмезиль позже назовёт его «русским учёным высшего класса» . И это не преувеличение. Вот как Миллер «выковал» нартологию.

Полевой исследователь: в седле и с блокнотом

До Миллера нартские сказания уже записывали, но фрагментарно. Миллер подошёл к делу как естествоиспытатель. В период с 1880 по 1886 год он совершает несколько экспедиций в горные районы Северной и Южной Осетии . Он не просто собирает тексты, он изучает язык, археологию, быт. Результатом становятся знаменитые «Осетинские этюды» (1881–1887), которые академик В. И. Абаев позже назовёт «своего рода энциклопедией осетиноведения» .

Именно Миллер впервые издал нартские сказания на языке оригинала с параллельным русским переводом и подробнейшими комментариями . Он понимал: чтобы эпос стал достоянием науки, мало его записать — нужно объяснить каждое имя, каждый обычай, каждую реалию.

«Один эпический цикл»: открытие общекавказского единства

Самое смелое открытие Миллера касалось не осетин, а всего Кавказа. Изучая сказания разных народов, он пришёл к выводу, который в 1880-е годы звучал революционно.

Миллер заявил: богатырские сказания осетин, кабардинцев, балкарцев, чеченцев и других народов — это «один эпический цикл, который можно назвать северокавказским» . Он первым увидел за национальными различиями общее ядро. Более того, он предположил, что этот эпос зародился не в горах, а в степях северо-западного Кавказа, а позже, под давлением исторических событий, «ушёл» в горы, где и сохранился лучше всего .

Это был прорыв. До Миллера каждый народ считал «свои» сказания исключительно своим достоянием. Миллер показал: это общая сокровищница.

Скифы, Прометей и Полифем: смелые параллели

Миллер был не только собирателем, но и сравнительным историком. Он искал следы древних эпох в нартских сюжетах и находил их там, где другие не видели.

• Скифо-аланское наследство. Миллер обнаружил в нартском эпосе черты, поразительно напоминающие быт скифов. Например, обычай скальпирования врагов или знаменитая круговая чаша нартов (Уацамонга), которая перекликается со скифским обычаем пить из общей чаши те, кто убил врага . Он первым заговорил о том, что эпос осетин преемственно связан со скифо-сарматским миром .

• Кавказский Прометей. В статье 1883 года «Кавказские предания о великанах, прикованных к горам» Миллер показал, что сказания об Амирани, Абрскиле и других «прикованных» героях — это кавказские параллели к греческому мифу о Прометее .

• Одноглазый великан. В работе «Кавказские сказания о циклопах» (1890) он проанализировал сюжет о Полифеме и доказал, что кавказские версии об одноглазых великанах ближе к древнегреческим, чем европейские . Это говорило о глубоких и древних культурных связях Кавказа и античного мира.

При всей смелости выводов, Миллер оставался учёным. Когда его спрашивали, у какого именно народа нартский эпос возник раньше всех, он отвечал уклончиво: «Ещё рано ставить вопрос, у которого из этих народов они возникли впервые» . Он понимал, что материал ещё слишком фрагментарен для окончательных выводов.

Эта осторожность не помешала ему сделать главное: заложить основы сравнительно-исторического изучения эпоса. Его дело продолжили В. И. Абаев и Ж. Дюмезиль, но фундамент был заложен именно Миллером .

Всеволод Миллер — это человек, который вдохнул в нартский эпос научную жизнь. Он показал, что за сказками о богатырях стоит история целого региона, что осетинские нарты связаны со скифами, а кавказские великаны — с греческими циклопами. Он первым сказал: «Это не просто фольклор одного народа. Это общее наследие».

Сегодня, когда мы говорим о нартском эпосе как о памятнике мирового значения, стоит помнить: у истоков его научного изучения стоял русский филолог, который не побоялся отправиться в горы за сказками — и вернулся с наукой.

Французский академик Жорж Дюмезиль позже назовёт его «русским учёным высшего класса» . И это не преувеличение. Вот как Миллер «выковал» нартологию.

Полевой исследователь: в седле и с блокнотом

До Миллера нартские сказания уже записывали, но фрагментарно. Миллер подошёл к делу как естествоиспытатель. В период с 1880 по 1886 год он совершает несколько экспедиций в горные районы Северной и Южной Осетии . Он не просто собирает тексты, он изучает язык, археологию, быт. Результатом становятся знаменитые «Осетинские этюды» (1881–1887), которые академик В. И. Абаев позже назовёт «своего рода энциклопедией осетиноведения» .

Именно Миллер впервые издал нартские сказания на языке оригинала с параллельным русским переводом и подробнейшими комментариями . Он понимал: чтобы эпос стал достоянием науки, мало его записать — нужно объяснить каждое имя, каждый обычай, каждую реалию.

«Один эпический цикл»: открытие общекавказского единства

Самое смелое открытие Миллера касалось не осетин, а всего Кавказа. Изучая сказания разных народов, он пришёл к выводу, который в 1880-е годы звучал революционно.

Миллер заявил: богатырские сказания осетин, кабардинцев, балкарцев, чеченцев и других народов — это «один эпический цикл, который можно назвать северокавказским» . Он первым увидел за национальными различиями общее ядро. Более того, он предположил, что этот эпос зародился не в горах, а в степях северо-западного Кавказа, а позже, под давлением исторических событий, «ушёл» в горы, где и сохранился лучше всего .

Это был прорыв. До Миллера каждый народ считал «свои» сказания исключительно своим достоянием. Миллер показал: это общая сокровищница.

Скифы, Прометей и Полифем: смелые параллели

Миллер был не только собирателем, но и сравнительным историком. Он искал следы древних эпох в нартских сюжетах и находил их там, где другие не видели.

• Скифо-аланское наследство. Миллер обнаружил в нартском эпосе черты, поразительно напоминающие быт скифов. Например, обычай скальпирования врагов или знаменитая круговая чаша нартов (Уацамонга), которая перекликается со скифским обычаем пить из общей чаши те, кто убил врага . Он первым заговорил о том, что эпос осетин преемственно связан со скифо-сарматским миром .

• Кавказский Прометей. В статье 1883 года «Кавказские предания о великанах, прикованных к горам» Миллер показал, что сказания об Амирани, Абрскиле и других «прикованных» героях — это кавказские параллели к греческому мифу о Прометее .

• Одноглазый великан. В работе «Кавказские сказания о циклопах» (1890) он проанализировал сюжет о Полифеме и доказал, что кавказские версии об одноглазых великанах ближе к древнегреческим, чем европейские . Это говорило о глубоких и древних культурных связях Кавказа и античного мира.

При всей смелости выводов, Миллер оставался учёным. Когда его спрашивали, у какого именно народа нартский эпос возник раньше всех, он отвечал уклончиво: «Ещё рано ставить вопрос, у которого из этих народов они возникли впервые» . Он понимал, что материал ещё слишком фрагментарен для окончательных выводов.

Эта осторожность не помешала ему сделать главное: заложить основы сравнительно-исторического изучения эпоса. Его дело продолжили В. И. Абаев и Ж. Дюмезиль, но фундамент был заложен именно Миллером .

Всеволод Миллер — это человек, который вдохнул в нартский эпос научную жизнь. Он показал, что за сказками о богатырях стоит история целого региона, что осетинские нарты связаны со скифами, а кавказские великаны — с греческими циклопами. Он первым сказал: «Это не просто фольклор одного народа. Это общее наследие».

Сегодня, когда мы говорим о нартском эпосе как о памятнике мирового значения, стоит помнить: у истоков его научного изучения стоял русский филолог, который не побоялся отправиться в горы за сказками — и вернулся с наукой.

Представьте себе учёного, который в 1880-х годах, рискуя застрять в горных аулах без дорог и связи, отправляется в Осетию. Он едет не за славой и не за сенсацией. Он едет за сказками. И именно этот человек — Всеволод Фёдорович Миллер — сделает то, что до него не удавалось никому: превратит разрозненные рассказы о нартах в стройную научную дисциплину.

Французский академик Жорж Дюмезиль позже назовёт его «русским учёным высшего класса» . И это не преувеличение. Вот как Миллер «выковал» нартологию.

Полевой исследователь: в седле и с блокнотом

До Миллера нартские сказания уже записывали, но фрагментарно. Миллер подошёл к делу как естествоиспытатель. В период с 1880 по 1886 год он совершает несколько экспедиций в горные районы Северной и Южной Осетии . Он не просто собирает тексты, он изучает язык, археологию, быт. Результатом становятся знаменитые «Осетинские этюды» (1881–1887), которые академик В. И. Абаев позже назовёт «своего рода энциклопедией осетиноведения» .

Именно Миллер впервые издал нартские сказания на языке оригинала с параллельным русским переводом и подробнейшими комментариями . Он понимал: чтобы эпос стал достоянием науки, мало его записать — нужно объяснить каждое имя, каждый обычай, каждую реалию.

«Один эпический цикл»: открытие общекавказского единства

Самое смелое открытие Миллера касалось не осетин, а всего Кавказа. Изучая сказания разных народов, он пришёл к выводу, который в 1880-е годы звучал революционно.

Миллер заявил: богатырские сказания осетин, кабардинцев, балкарцев, чеченцев и других народов — это «один эпический цикл, который можно назвать северокавказским» . Он первым увидел за национальными различиями общее ядро. Более того, он предположил, что этот эпос зародился не в горах, а в степях северо-западного Кавказа, а позже, под давлением исторических событий, «ушёл» в горы, где и сохранился лучше всего .

Это был прорыв. До Миллера каждый народ считал «свои» сказания исключительно своим достоянием. Миллер показал: это общая сокровищница.

Скифы, Прометей и Полифем: смелые параллели

Миллер был не только собирателем, но и сравнительным историком. Он искал следы древних эпох в нартских сюжетах и находил их там, где другие не видели.

• Скифо-аланское наследство. Миллер обнаружил в нартском эпосе черты, поразительно напоминающие быт скифов. Например, обычай скальпирования врагов или знаменитая круговая чаша нартов (Уацамонга), которая перекликается со скифским обычаем пить из общей чаши те, кто убил врага . Он первым заговорил о том, что эпос осетин преемственно связан со скифо-сарматским миром .

• Кавказский Прометей. В статье 1883 года «Кавказские предания о великанах, прикованных к горам» Миллер показал, что сказания об Амирани, Абрскиле и других «прикованных» героях — это кавказские параллели к греческому мифу о Прометее .

• Одноглазый великан. В работе «Кавказские сказания о циклопах» (1890) он проанализировал сюжет о Полифеме и доказал, что кавказские версии об одноглазых великанах ближе к древнегреческим, чем европейские . Это говорило о глубоких и древних культурных связях Кавказа и античного мира.

При всей смелости выводов, Миллер оставался учёным. Когда его спрашивали, у какого именно народа нартский эпос возник раньше всех, он отвечал уклончиво: «Ещё рано ставить вопрос, у которого из этих народов они возникли впервые» . Он понимал, что материал ещё слишком фрагментарен для окончательных выводов.

Эта осторожность не помешала ему сделать главное: заложить основы сравнительно-исторического изучения эпоса. Его дело продолжили В. И. Абаев и Ж. Дюмезиль, но фундамент был заложен именно Миллером .

Всеволод Миллер — это человек, который вдохнул в нартский эпос научную жизнь. Он показал, что за сказками о богатырях стоит история целого региона, что осетинские нарты связаны со скифами, а кавказские великаны — с греческими циклопами. Он первым сказал: «Это не просто фольклор одного народа. Это общее наследие».

Сегодня, когда мы говорим о нартском эпосе как о памятнике мирового значения, стоит помнить: у истоков его научного изучения стоял русский филолог, который не побоялся отправиться в горы за сказками — и вернулся с наукой.

Представьте себе 1945 год. Война только что закончилась. В Абхазию приезжает осетинский профессор Василий Абаев. Он заходит в горное село и спрашивает старого кузнеца Лумуна Авидьбу: «Знаете ли вы что-нибудь о нартах?» И слышит в ответ фразу, которая станет легендарной: «Нартов знают все» .

Именно так, с удивления и гордости, началось то, что позже назовут советским нартоведением. В 1920–1950-е годы в Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии и Карачаево-Черкесии развернулась грандиозная работа по спасению эпоса, который мог исчезнуть навсегда.

До революции нартские сказания записывали энтузиасты-одиночки. После — за дело взялись государственные институты. В каждой республике были созданы научно-исследовательские центры: Абхазский институт языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа, Северо-Осетинский НИИ, Кабардино-Балкарский, Чечено-Ингушский, Карачаево-Черкесский. У эпоса появился дом — и штат сотрудников, которые годами ездили по горным аулам, находили последних сказителей и записывали их на бумагу и магнитофон .

В Осетии в 1940 году даже создали специальный «Нартовский комитет», куда вошли секретари обкома, наркомы и учёные. На издание эпоса в двух томах просили 550 тысяч рублей — по тем временам огромные деньги. В состав комитета входили 26 человек, из которых лишь 11 были учёными и писателями, остальные — партийные руководители. Это показывает, насколько серьёзно государство относилось к делу .

Переломным моментом стал 1962 год. В Сухуме и Москве одновременно выходит сводный текст абхазского нартского эпоса на языке оригинала и в русском переводе. Над ним работали три выдающихся учёных: Ш. Д. Инал-ипа (тот самый аспирант, который в 1945-м сопровождал Абаева по абхазским селам), К. С. Шакрыл и народный поэт Абхазии Б. В. Шинкуба .

Книга разошлась с необыкновенной быстротой, «несмотря на большой, почти массовый тираж». Стало ясно: эпос нужен не только учёным, но и читателям .

В том же году в Осетии выходит первый поэтический перевод на русский язык — «Нарты: Эпос осетинского народа». Его готовили В. И. Абаев, Н. Г. Джусов, Р. А. Ивнев и Б. А. Калоев. В книгу вошли 62 сказания .

Собирание эпоса шло параллельно с его научным осмыслением. В 1956 году в Орджоникидзе (Владикавказе) прошло первое всесоюзное совещание по нартскому эпосу. А в 1963 году в Сухуми собралась конференция, которая окончательно закрепила статус нартиады как общего достояния народов Кавказа. На ней выступили учёные из Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Дагестана и Южной Осетии .

Именно после этой конференции появилась та самая книга «Сказания о нартах — эпос народов Кавказа» (1969), которую вы сейчас читаете. Она стала итогом почти двадцатилетней работы институтов по всей стране.

Советский период сделал невозможное: он превратил устную традицию, умиравшую вместе с последними сказителями, в текст. Если бы не эти экспедиции и институты, многие варианты нартских сказаний — особенно абхазские и вайнахские — могли исчезнуть бесследно.

Конечно, у этой эпохи была и обратная сторона: идеологический контроль, необходимость «подгонять» тексты под ожидания цензуры. Но главное было сделано. Эпос, который тысячелетиями жил в горах, вошёл в книги, архивы и научные исследования — и остался с нами.

Сегодня, когда мы открываем любой сборник нартских сказаний, стоит помнить: за каждой страницей стоит чья-то экспедиция, чей-то магнитофон, чей-то вопрос, заданный старому горцу: «А вы знаете нартов?»

Именно так, с удивления и гордости, началось то, что позже назовут советским нартоведением. В 1920–1950-е годы в Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии и Карачаево-Черкесии развернулась грандиозная работа по спасению эпоса, который мог исчезнуть навсегда.

До революции нартские сказания записывали энтузиасты-одиночки. После — за дело взялись государственные институты. В каждой республике были созданы научно-исследовательские центры: Абхазский институт языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа, Северо-Осетинский НИИ, Кабардино-Балкарский, Чечено-Ингушский, Карачаево-Черкесский. У эпоса появился дом — и штат сотрудников, которые годами ездили по горным аулам, находили последних сказителей и записывали их на бумагу и магнитофон .

В Осетии в 1940 году даже создали специальный «Нартовский комитет», куда вошли секретари обкома, наркомы и учёные. На издание эпоса в двух томах просили 550 тысяч рублей — по тем временам огромные деньги. В состав комитета входили 26 человек, из которых лишь 11 были учёными и писателями, остальные — партийные руководители. Это показывает, насколько серьёзно государство относилось к делу .

Переломным моментом стал 1962 год. В Сухуме и Москве одновременно выходит сводный текст абхазского нартского эпоса на языке оригинала и в русском переводе. Над ним работали три выдающихся учёных: Ш. Д. Инал-ипа (тот самый аспирант, который в 1945-м сопровождал Абаева по абхазским селам), К. С. Шакрыл и народный поэт Абхазии Б. В. Шинкуба .

Книга разошлась с необыкновенной быстротой, «несмотря на большой, почти массовый тираж». Стало ясно: эпос нужен не только учёным, но и читателям .

В том же году в Осетии выходит первый поэтический перевод на русский язык — «Нарты: Эпос осетинского народа». Его готовили В. И. Абаев, Н. Г. Джусов, Р. А. Ивнев и Б. А. Калоев. В книгу вошли 62 сказания .

Собирание эпоса шло параллельно с его научным осмыслением. В 1956 году в Орджоникидзе (Владикавказе) прошло первое всесоюзное совещание по нартскому эпосу. А в 1963 году в Сухуми собралась конференция, которая окончательно закрепила статус нартиады как общего достояния народов Кавказа. На ней выступили учёные из Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Дагестана и Южной Осетии .

Именно после этой конференции появилась та самая книга «Сказания о нартах — эпос народов Кавказа» (1969), которую вы сейчас читаете. Она стала итогом почти двадцатилетней работы институтов по всей стране.

Советский период сделал невозможное: он превратил устную традицию, умиравшую вместе с последними сказителями, в текст. Если бы не эти экспедиции и институты, многие варианты нартских сказаний — особенно абхазские и вайнахские — могли исчезнуть бесследно.

Конечно, у этой эпохи была и обратная сторона: идеологический контроль, необходимость «подгонять» тексты под ожидания цензуры. Но главное было сделано. Эпос, который тысячелетиями жил в горах, вошёл в книги, архивы и научные исследования — и остался с нами.

Сегодня, когда мы открываем любой сборник нартских сказаний, стоит помнить: за каждой страницей стоит чья-то экспедиция, чей-то магнитофон, чей-то вопрос, заданный старому горцу: «А вы знаете нартов?»

Представьте себе 1945 год. Война только что закончилась. В Абхазию приезжает осетинский профессор Василий Абаев. Он заходит в горное село и спрашивает старого кузнеца Лумуна Авидьбу: «Знаете ли вы что-нибудь о нартах?» И слышит в ответ фразу, которая станет легендарной: «Нартов знают все» .

Именно так, с удивления и гордости, началось то, что позже назовут советским нартоведением. В 1920–1950-е годы в Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии и Карачаево-Черкесии развернулась грандиозная работа по спасению эпоса, который мог исчезнуть навсегда.

До революции нартские сказания записывали энтузиасты-одиночки. После — за дело взялись государственные институты. В каждой республике были созданы научно-исследовательские центры: Абхазский институт языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа, Северо-Осетинский НИИ, Кабардино-Балкарский, Чечено-Ингушский, Карачаево-Черкесский. У эпоса появился дом — и штат сотрудников, которые годами ездили по горным аулам, находили последних сказителей и записывали их на бумагу и магнитофон .

В Осетии в 1940 году даже создали специальный «Нартовский комитет», куда вошли секретари обкома, наркомы и учёные. На издание эпоса в двух томах просили 550 тысяч рублей — по тем временам огромные деньги. В состав комитета входили 26 человек, из которых лишь 11 были учёными и писателями, остальные — партийные руководители. Это показывает, насколько серьёзно государство относилось к делу .

Переломным моментом стал 1962 год. В Сухуме и Москве одновременно выходит сводный текст абхазского нартского эпоса на языке оригинала и в русском переводе. Над ним работали три выдающихся учёных: Ш. Д. Инал-ипа (тот самый аспирант, который в 1945-м сопровождал Абаева по абхазским селам), К. С. Шакрыл и народный поэт Абхазии Б. В. Шинкуба .

Книга разошлась с необыкновенной быстротой, «несмотря на большой, почти массовый тираж». Стало ясно: эпос нужен не только учёным, но и читателям .

В том же году в Осетии выходит первый поэтический перевод на русский язык — «Нарты: Эпос осетинского народа». Его готовили В. И. Абаев, Н. Г. Джусов, Р. А. Ивнев и Б. А. Калоев. В книгу вошли 62 сказания .

Собирание эпоса шло параллельно с его научным осмыслением. В 1956 году в Орджоникидзе (Владикавказе) прошло первое всесоюзное совещание по нартскому эпосу. А в 1963 году в Сухуми собралась конференция, которая окончательно закрепила статус нартиады как общего достояния народов Кавказа. На ней выступили учёные из Абхазии, Осетии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Дагестана и Южной Осетии .

Именно после этой конференции появилась та самая книга «Сказания о нартах — эпос народов Кавказа» (1969), которую вы сейчас читаете. Она стала итогом почти двадцатилетней работы институтов по всей стране.

Советский период сделал невозможное: он превратил устную традицию, умиравшую вместе с последними сказителями, в текст. Если бы не эти экспедиции и институты, многие варианты нартских сказаний — особенно абхазские и вайнахские — могли исчезнуть бесследно.

Конечно, у этой эпохи была и обратная сторона: идеологический контроль, необходимость «подгонять» тексты под ожидания цензуры. Но главное было сделано. Эпос, который тысячелетиями жил в горах, вошёл в книги, архивы и научные исследования — и остался с нами.

Сегодня, когда мы открываем любой сборник нартских сказаний, стоит помнить: за каждой страницей стоит чья-то экспедиция, чей-то магнитофон, чей-то вопрос, заданный старому горцу: «А вы знаете нартов?»

Представьте себе 1843 год. В Российской академии наук рассматривают отчёт очередного путешественника по Кавказу. И вдруг среди описаний гор, обычаев и языков мелькает фраза, которая станет отправной точкой для целой науки. Речь идёт о народе, которого никто не видел, но о котором поют все горцы. Их зовут нарты.

Эта история началась не с громких открытий, а с любопытства учёных мужей. И самое интересное: первое упоминание о нартах в академических изданиях появилось задолго до того, как кто-то всерьёз задумался записывать сами сказания.

Строго говоря, слухи о загадочных героях ходили по Кавказу давно. Но для науки они «родились» в конце XVIII века. В 1781 году офицер русской армии Леонтий Штедер проехал по горной Осетии и записал в дневнике, что история местных народов состоит «из сказок, песен о героях и тёмных традиций» . Это было первое письменное свидетельство, но слова «нарт» там ещё не было.

Прошло несколько десятилетий. В 1812 году в Берлине выходит книга знаменитого востоковеда Юлиуса Клапрота. Он не только упоминает какие-то «осетинские героические саги», но и называет имена конкретных героев: Батрадз, Хамыц, Сослан . Уже теплее. Однако научный мир всё ещё не понимал, что это за явление и как оно называется.

Настоящий прорыв случился благодаря финскому языковеду Андрею Шёгрену (Андерсу Юхану Шёгрену), который работал в России и был действительным членом Императорской академии наук. В 1843 году в одном из этнографических изданий Академии он опубликовал статью о религиозных обрядах осетин. И там среди прочего появилась фраза, которая всё изменила.

Шёгрен писал: «Между осетинами есть много сказочников, рассказывающих о подвигах жившего в древности народа Нарт... Я теперь приступил к собиранию легенд о Нартах; быть может, они пояснят историю осетин и их соседей» .

Вот он — первый официальный научный след. Именно Шёгрен ввёл в оборот само слово «нарты» как общее название для героев эпоса, и именно он первым заявил о намерении их собирать . До него учёные видели отдельные деревья, но не замечали леса. Шёгрен первым сказал: «Это не просто сказки, это эпос, и он называется “Нарты”».

До 1843 года нартский эпос жил своей жизнью в горах. Его пели у очага, рассказывали на пирах, передавали от деда к внуку. Но за пределами Кавказа о нём почти ничего не знали. Публикация в издании Академии наук стала тем мостиком, по которому эпос шагнул в большую науку.

Конечно, после Шёгрена работа закипела. Уже в 1860-х годах начались первые связные публикации текстов. Братья Шанаевы (Джантемир и Гацыр) записали десятки сказаний, дав нам наиболее ранние варианты сюжетов о Сатане, Урызмаге и Батрадзе . А в 1870-х к делу подключился академик Всеволод Миллер, который не просто собирал тексты, но и пытался их научно осмыслить.

Но всё это было бы невозможно без той короткой заметки 1843 года. Шёгрен не записал ни одного сказания (насколько нам известно), но он сделал главное: дал эпосу имя и легитимизировал его в глазах науки.

Когда мы сегодня говорим о нартском эпосе как о «памятнике мирового значения», стоит вспоминать эту дату — 1843 год. Год, когда Российская академия наук устами одного любознательного финна признала: у народов Кавказа есть не просто «сказки», а величественный эпос о богатырях-нартах. И с этого момента началась долгая, увлекательная и порой драматичная история его изучения.

А вы знали, что первым в науку слово «нарты» ввёл не кавказовед, а финский языковед? Вот такие неожиданные повороты бывают в истории науки.

Эта история началась не с громких открытий, а с любопытства учёных мужей. И самое интересное: первое упоминание о нартах в академических изданиях появилось задолго до того, как кто-то всерьёз задумался записывать сами сказания.

Строго говоря, слухи о загадочных героях ходили по Кавказу давно. Но для науки они «родились» в конце XVIII века. В 1781 году офицер русской армии Леонтий Штедер проехал по горной Осетии и записал в дневнике, что история местных народов состоит «из сказок, песен о героях и тёмных традиций» . Это было первое письменное свидетельство, но слова «нарт» там ещё не было.

Прошло несколько десятилетий. В 1812 году в Берлине выходит книга знаменитого востоковеда Юлиуса Клапрота. Он не только упоминает какие-то «осетинские героические саги», но и называет имена конкретных героев: Батрадз, Хамыц, Сослан . Уже теплее. Однако научный мир всё ещё не понимал, что это за явление и как оно называется.

Настоящий прорыв случился благодаря финскому языковеду Андрею Шёгрену (Андерсу Юхану Шёгрену), который работал в России и был действительным членом Императорской академии наук. В 1843 году в одном из этнографических изданий Академии он опубликовал статью о религиозных обрядах осетин. И там среди прочего появилась фраза, которая всё изменила.

Шёгрен писал: «Между осетинами есть много сказочников, рассказывающих о подвигах жившего в древности народа Нарт... Я теперь приступил к собиранию легенд о Нартах; быть может, они пояснят историю осетин и их соседей» .

Вот он — первый официальный научный след. Именно Шёгрен ввёл в оборот само слово «нарты» как общее название для героев эпоса, и именно он первым заявил о намерении их собирать . До него учёные видели отдельные деревья, но не замечали леса. Шёгрен первым сказал: «Это не просто сказки, это эпос, и он называется “Нарты”».

До 1843 года нартский эпос жил своей жизнью в горах. Его пели у очага, рассказывали на пирах, передавали от деда к внуку. Но за пределами Кавказа о нём почти ничего не знали. Публикация в издании Академии наук стала тем мостиком, по которому эпос шагнул в большую науку.

Конечно, после Шёгрена работа закипела. Уже в 1860-х годах начались первые связные публикации текстов. Братья Шанаевы (Джантемир и Гацыр) записали десятки сказаний, дав нам наиболее ранние варианты сюжетов о Сатане, Урызмаге и Батрадзе . А в 1870-х к делу подключился академик Всеволод Миллер, который не просто собирал тексты, но и пытался их научно осмыслить.

Но всё это было бы невозможно без той короткой заметки 1843 года. Шёгрен не записал ни одного сказания (насколько нам известно), но он сделал главное: дал эпосу имя и легитимизировал его в глазах науки.

Когда мы сегодня говорим о нартском эпосе как о «памятнике мирового значения», стоит вспоминать эту дату — 1843 год. Год, когда Российская академия наук устами одного любознательного финна признала: у народов Кавказа есть не просто «сказки», а величественный эпос о богатырях-нартах. И с этого момента началась долгая, увлекательная и порой драматичная история его изучения.

А вы знали, что первым в науку слово «нарты» ввёл не кавказовед, а финский языковед? Вот такие неожиданные повороты бывают в истории науки.

Представьте себе 1843 год. В Российской академии наук рассматривают отчёт очередного путешественника по Кавказу. И вдруг среди описаний гор, обычаев и языков мелькает фраза, которая станет отправной точкой для целой науки. Речь идёт о народе, которого никто не видел, но о котором поют все горцы. Их зовут нарты.

Эта история началась не с громких открытий, а с любопытства учёных мужей. И самое интересное: первое упоминание о нартах в академических изданиях появилось задолго до того, как кто-то всерьёз задумался записывать сами сказания.

Строго говоря, слухи о загадочных героях ходили по Кавказу давно. Но для науки они «родились» в конце XVIII века. В 1781 году офицер русской армии Леонтий Штедер проехал по горной Осетии и записал в дневнике, что история местных народов состоит «из сказок, песен о героях и тёмных традиций» . Это было первое письменное свидетельство, но слова «нарт» там ещё не было.

Прошло несколько десятилетий. В 1812 году в Берлине выходит книга знаменитого востоковеда Юлиуса Клапрота. Он не только упоминает какие-то «осетинские героические саги», но и называет имена конкретных героев: Батрадз, Хамыц, Сослан . Уже теплее. Однако научный мир всё ещё не понимал, что это за явление и как оно называется.

Настоящий прорыв случился благодаря финскому языковеду Андрею Шёгрену (Андерсу Юхану Шёгрену), который работал в России и был действительным членом Императорской академии наук. В 1843 году в одном из этнографических изданий Академии он опубликовал статью о религиозных обрядах осетин. И там среди прочего появилась фраза, которая всё изменила.

Шёгрен писал: «Между осетинами есть много сказочников, рассказывающих о подвигах жившего в древности народа Нарт... Я теперь приступил к собиранию легенд о Нартах; быть может, они пояснят историю осетин и их соседей» .

Вот он — первый официальный научный след. Именно Шёгрен ввёл в оборот само слово «нарты» как общее название для героев эпоса, и именно он первым заявил о намерении их собирать . До него учёные видели отдельные деревья, но не замечали леса. Шёгрен первым сказал: «Это не просто сказки, это эпос, и он называется “Нарты”».

До 1843 года нартский эпос жил своей жизнью в горах. Его пели у очага, рассказывали на пирах, передавали от деда к внуку. Но за пределами Кавказа о нём почти ничего не знали. Публикация в издании Академии наук стала тем мостиком, по которому эпос шагнул в большую науку.

Конечно, после Шёгрена работа закипела. Уже в 1860-х годах начались первые связные публикации текстов. Братья Шанаевы (Джантемир и Гацыр) записали десятки сказаний, дав нам наиболее ранние варианты сюжетов о Сатане, Урызмаге и Батрадзе . А в 1870-х к делу подключился академик Всеволод Миллер, который не просто собирал тексты, но и пытался их научно осмыслить.

Но всё это было бы невозможно без той короткой заметки 1843 года. Шёгрен не записал ни одного сказания (насколько нам известно), но он сделал главное: дал эпосу имя и легитимизировал его в глазах науки.

Когда мы сегодня говорим о нартском эпосе как о «памятнике мирового значения», стоит вспоминать эту дату — 1843 год. Год, когда Российская академия наук устами одного любознательного финна признала: у народов Кавказа есть не просто «сказки», а величественный эпос о богатырях-нартах. И с этого момента началась долгая, увлекательная и порой драматичная история его изучения.

А вы знали, что первым в науку слово «нарты» ввёл не кавказовед, а финский языковед? Вот такие неожиданные повороты бывают в истории науки.

Давным-давно, когда мир был молод, а горы Кавказа ещё не покрылись сединами снегов, жили на земле нарты — народ воинов и витязей, славный силой своей и отвагой. Но не только мечом и копьём были крепки нарты. Была у них тайна великая, сокровенная — магия железа, дарованная им самим Тлепшем, богом-кузнецом, повелителем огня и металла.

Кузня на седьмом пласте

Говорят, в глубине пещеры, куда не всякий смельчак отваживался заглянуть, стояла кузня Тлепша. Вкопан был в землю пень исполинский, и уходил он вглубь на семь пластов нижнего мира. На том пне стояла наковальня, а вокруг неё клубился дым — круглым облаком уходил он в небо, и искры огня вылетали из кузни, словно дыхание дракона. Трижды окликали Тлепша, и трижды выходил он с мечом в руке, и никого не пускал к себе непрошеным.

Сила его была такова, что когда ударял он молотом по наковальне, земля вокруг сотрясалась и дрожала. А молот его — «орудие бога» — обладал мощью невиданной: брошенный, пробивал он землю так, что туда мог вместиться всадник на коне.

Первое оружие нартов

В те далёкие времена, когда нарты только-только начинали свой ратный путь, пришёл к Тлепшу нарт Саусэрыко — герой, рождённый из камня, чьё тело было твёрже стали. Попросил он выковать ему меч, который разил бы всякого, кто встанет на пути, и рана от которого не заживала бы. Взялся Тлепш за работу, и три дня и три ночи не гас огонь в его кузне.

Но случилось несчастье: увидел Саусэрыко то, что видеть ему было не положено. Испугался меч в руках кузнеца, и не получился он таким, как задумывалось. Рассердился Тлепш и сказал:

— Я тебе делал меч, который ранил бы того, кто стал бы на твоём пути, и рана от него не заживала бы. Ты сидел бы на месте, а он отправлялся и поражал того, кого ты желал убить, и возвращался бы обратно. Но ты увидел то, что я делал, и оно испугалось. Теперь не получился то, что я хотел...

С тех пор повелось у кузнецов: не показывать до окончания работы свои изделия, не допускать чужих людей в кузню, не раскрывать секретов работы с металлом. И по сей день живёт эта традиция среди адыгов.

Меч-самобой и гибкий меч

Но не только мечи ковал Тлепш. Однажды создал он меч-самобой, у которого клинки сами отражали удары слева, справа, спереди и сзади. А для одного воина, чей сын пал от руки врага Емынэ жача, выковал Тлепш меч необычный — чэтэ щах, что значит «сворачивающийся». Сворачивался тот меч в круг, имел зажим-крючок, и при спуске «выстреливал». Положил Тлепш его в сундук и попросил своего хорошего приятеля доставить как подарок от имени Тлегущ жача. Когда подарок доставили, никто в семье не сказал, что в комнате стал тёмным-темно, и никто не открыл сундук. А когда крышка, связанная с зажимом, распахнулась, — меч распрямился и убил врага.

Ещё один меч Тлепша мог разрубать камни и железные предметы. А в сказании «Как мечом Тлепша убили благо» повествуется о том, что у моря поселился дракон благо и перекрыл нартам путь к морю. Никто не мог справиться с ним, пока младший из братьев Гушко не сказал, что пойдёт и одолеет дракона. Братья пытались отговорить его, но он стоял на своём. Тогда сказали ему, что если он хочет убить дракона благо, то нужно заказать Тлепшу специальный меч, потому что обычным мечом его невозможно убить. Юноша отправился к кузнецу, и тот за одну неделю сделал чудесный меч, которым юноша расправился с драконом.

Пика Тотреша

Но самое удивительное оружие родилось из схватки нарта Тотреша с семиглавым драконом благо. У дракона было семь голов, и каждая из них выполняла свою функцию: одна льёт кипяток, другая напускает туман, третья сыплет град. Долго бился Тотреш, отсёк шесть голов, но осталась последняя — седьмая, из которой выполз ширез, змея-стрела, пускающая огненные стрелы.

Понял Тотреш, что не одолеть ему чудовище обычным оружием. Тогда дракон, уже побеждённый, просит ещё раз ударить его и убить. Но Тотреш не стал этого делать, и в ответ чудовище говорит ему:

— Возьми моей ширез, насади на древко двумя руками, и он станет пикой. Если даже весь мир обойдёшь, с этой пикой ни один враг не одолеет тебя.

Умер дракон благо, и наклонился Тотреш поднять ширез, как вдруг змея-стрела взметнулась к нему, снеся половину его меча, пробив щит, устремилась к его шее. И тут случилось чудо: кольчуга, изготовленная первым кузнецом нартов Дабэчем и наделённая магической силой, сошлась на шее нарта, вырез сократился, и змея не смогла ужалить. Так спасла Тотреша волшебная кольчуга.

Насадил Тотреш ширез на древко, как советовал дракон, и появилась у него пика, способная пробить дерево в три обхвата и разрубить огромный камень. С тех пор не было нарту равных в бою.

Стрелы, что никогда не промахиваются

Были у Тлепша и стрелы особые — чызмэхъу. Никогда не промахивались они и находили врага, где бы он ни находился. Летела стрела за ним, пока не убивала его.

Однажды Сэтэнае гуащ, светлорукая нартская женщина, что умела предсказывать будущее и растила золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу, отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы. Сказала она, что никогда не промахиваются они и находят врага, где бы он ни находился. И правда: летела стрела за ним, пока не убивала его.

В другом сюжете нарт Чэлэхстэн заказывает две стрелы Тлепша, которые поражают непременно, чтобы убить двух женихов дочери. Возвращаясь с готовыми стрелами, нарт Саусэрук наугнал коня Чэлэхстэна так, что тот упал с лошади и поломал одну стрелу. Второй стрелой Тлепша он убил Шэбатынука.

Кольчуга, что легче ладони

Но не только наступательным оружием славились нарты. Была у них и защита чудная — кольчуги ашьо джан, что ковали первый кузнец Дабэч и его ученик Тлепш. Были они прочные, лёгкие и красиво переливались золотом на солнце.

Интересно, что сначала некоторые нарты не принимали и не признавали кольчугу, называя её «рубашкой трусливого» (къэрэбгъэ джан), пока не поняли её назначение. А когда поняли — стали носить с гордостью.

Лучшие образцы адыгских мастеров умещались в ладони, тогда как защитные доспехи европейских рыцарей весили около ста килограммов. Кольца железные, круглые, плоские, средней величины, диаметром 10–11 см при толщине проволоки от 1 до 2 см. Способ крепления колец и техника плетения были первоклассными. Сваренные черкесские кольца отличались чрезвычайной прочностью, разрыв редко происходил по линии сварки. Вес черкесских панцирей варьировался в пределах 3,5–5 кг — практически идентично европейским панцирям, но с той разницей, что в Европе обычно не производилась качественная горячая сварка, а кольца держались только за счёт загнутого шипа.

Магия героев

Но не только оружие было магическим у нартов. Сами герои обладали дивными способностями.

Саусэрыко, рождённый из камня, имел стальное тело, умел менять погоду, перемещался в параллельный мир и мир мёртвых.

Тотреш умел напускать ядовитый туман и владел магической пикой.

Пэтэрэз мог достать своё сердце из груди и освещать путь, у него была волшебная плеть и волшебная пара обуви.

Шэбатынко мог превращаться в коня, петуха и собаку.

Ащэмэз создал волшебную свирель и понимал язык всех животных, деревьев и растений.

Светлорукая Адьиф умела освещать ночью дорогу.

Сэтэнае гуащ могла предсказывать будущее, у неё росло золотое дерево нартов, дарующее им молодость и силу.

Сакральные ритуалы

Культ бога-кузнеца Тлепша был связан с культом железа — получением железа из руды, сакрализацией кузни, наковальни, предметов из металла, а также сакрализацией атрибутов получения металла — огня, воды, угля, пепла и сажи.

Для нартов оружие было предметом первой необходимости, и ратный дух времени способствовал поднятию престижа Тлепша не только в фольклоре, но и в повседневной жизни. Любой вид оружия всегда освещался и благословлялся именем Тлепша, потому что именно с ним было связано появление мотива искусного изготовления превосходного оружия.

Оружие обладало особыми ритуальными функциями, обусловленными сакральной значимостью железа. Для защиты новобрачных от злых духов, сглаза или колдовства над их головами скрещивали клинки сабли, кинжалы. Перед входом в дом невеста и сопровождающие перешагивали через железо, чтобы не принести с собой в дом ничего плохого. У адыгов был обычай не трогать и не причинять вреда человеку, даже врагу, ставшему в очерченный кинжалом круг.

Закалка стали

Важно отметить, что в нартских сказаниях есть упоминания о способах закалки металла, которые зафиксированы в фольклоре и подтверждаются археологическими материалами: холодная закалка (чъыIэ пицжъын), горячая закалка (машIо пицжъын), использование для закалки оружия коровьего молока, придающего изделиям красивый блеск.

Наследие

Многочисленные материалы археологических раскопок на Северо-Западном Кавказе, Предкавказье и Прикубанье подтверждают бытование железных мечей, кинжалов, наконечников копий с черенком, наконечников дротиков, стрел, бронзовых наконечников стрел, бронзовых шлемов, щитов, кольчатых панцирей.

Уже нельзя отрицать того, что производство это было тщательно налаженным и поразительно совершенным по своим техническим достижениям. В эпоху Средневековья и раннего Нового времени территория Северо-Западного Кавказа являлась одним из важных центров по производству защитного и наступательного вооружения в Евразии. В XIII–XIV вв. продукция местных мастеров была хорошо известна и популярна среди оседлых и кочевых народов Восточной Европы. Наряду с клинковым и длиннодревковым оружием предметом черкесского экспорта являлись шлемы, панцири, щиты и дополнительные защитные детали. Доспехи северокавказского производства отличались высоким качеством исполнения и впечатляющими боевыми характеристиками.

Так и живёт по сей день в памяти народа сказание о магии железа, о кузне Тлепше, что повелевал металлом, словно водой, и о героях-нартах, чьё оружие было не просто орудием войны, а частью их души, их силы и их бессмертной славы.

И кто знает — может, и сейчас, в глубине гор, где-то дымится древняя кузня, и слышен звон молота о наковальню, и искры огня вылетают, словно дыхание дракона...

Кузня на седьмом пласте

Говорят, в глубине пещеры, куда не всякий смельчак отваживался заглянуть, стояла кузня Тлепша. Вкопан был в землю пень исполинский, и уходил он вглубь на семь пластов нижнего мира. На том пне стояла наковальня, а вокруг неё клубился дым — круглым облаком уходил он в небо, и искры огня вылетали из кузни, словно дыхание дракона. Трижды окликали Тлепша, и трижды выходил он с мечом в руке, и никого не пускал к себе непрошеным.

Сила его была такова, что когда ударял он молотом по наковальне, земля вокруг сотрясалась и дрожала. А молот его — «орудие бога» — обладал мощью невиданной: брошенный, пробивал он землю так, что туда мог вместиться всадник на коне.

Первое оружие нартов

В те далёкие времена, когда нарты только-только начинали свой ратный путь, пришёл к Тлепшу нарт Саусэрыко — герой, рождённый из камня, чьё тело было твёрже стали. Попросил он выковать ему меч, который разил бы всякого, кто встанет на пути, и рана от которого не заживала бы. Взялся Тлепш за работу, и три дня и три ночи не гас огонь в его кузне.

Но случилось несчастье: увидел Саусэрыко то, что видеть ему было не положено. Испугался меч в руках кузнеца, и не получился он таким, как задумывалось. Рассердился Тлепш и сказал:

— Я тебе делал меч, который ранил бы того, кто стал бы на твоём пути, и рана от него не заживала бы. Ты сидел бы на месте, а он отправлялся и поражал того, кого ты желал убить, и возвращался бы обратно. Но ты увидел то, что я делал, и оно испугалось. Теперь не получился то, что я хотел...

С тех пор повелось у кузнецов: не показывать до окончания работы свои изделия, не допускать чужих людей в кузню, не раскрывать секретов работы с металлом. И по сей день живёт эта традиция среди адыгов.

Меч-самобой и гибкий меч

Но не только мечи ковал Тлепш. Однажды создал он меч-самобой, у которого клинки сами отражали удары слева, справа, спереди и сзади. А для одного воина, чей сын пал от руки врага Емынэ жача, выковал Тлепш меч необычный — чэтэ щах, что значит «сворачивающийся». Сворачивался тот меч в круг, имел зажим-крючок, и при спуске «выстреливал». Положил Тлепш его в сундук и попросил своего хорошего приятеля доставить как подарок от имени Тлегущ жача. Когда подарок доставили, никто в семье не сказал, что в комнате стал тёмным-темно, и никто не открыл сундук. А когда крышка, связанная с зажимом, распахнулась, — меч распрямился и убил врага.

Ещё один меч Тлепша мог разрубать камни и железные предметы. А в сказании «Как мечом Тлепша убили благо» повествуется о том, что у моря поселился дракон благо и перекрыл нартам путь к морю. Никто не мог справиться с ним, пока младший из братьев Гушко не сказал, что пойдёт и одолеет дракона. Братья пытались отговорить его, но он стоял на своём. Тогда сказали ему, что если он хочет убить дракона благо, то нужно заказать Тлепшу специальный меч, потому что обычным мечом его невозможно убить. Юноша отправился к кузнецу, и тот за одну неделю сделал чудесный меч, которым юноша расправился с драконом.

Пика Тотреша

Но самое удивительное оружие родилось из схватки нарта Тотреша с семиглавым драконом благо. У дракона было семь голов, и каждая из них выполняла свою функцию: одна льёт кипяток, другая напускает туман, третья сыплет град. Долго бился Тотреш, отсёк шесть голов, но осталась последняя — седьмая, из которой выполз ширез, змея-стрела, пускающая огненные стрелы.

Понял Тотреш, что не одолеть ему чудовище обычным оружием. Тогда дракон, уже побеждённый, просит ещё раз ударить его и убить. Но Тотреш не стал этого делать, и в ответ чудовище говорит ему:

— Возьми моей ширез, насади на древко двумя руками, и он станет пикой. Если даже весь мир обойдёшь, с этой пикой ни один враг не одолеет тебя.

Умер дракон благо, и наклонился Тотреш поднять ширез, как вдруг змея-стрела взметнулась к нему, снеся половину его меча, пробив щит, устремилась к его шее. И тут случилось чудо: кольчуга, изготовленная первым кузнецом нартов Дабэчем и наделённая магической силой, сошлась на шее нарта, вырез сократился, и змея не смогла ужалить. Так спасла Тотреша волшебная кольчуга.

Насадил Тотреш ширез на древко, как советовал дракон, и появилась у него пика, способная пробить дерево в три обхвата и разрубить огромный камень. С тех пор не было нарту равных в бою.

Стрелы, что никогда не промахиваются

Были у Тлепша и стрелы особые — чызмэхъу. Никогда не промахивались они и находили врага, где бы он ни находился. Летела стрела за ним, пока не убивала его.

Однажды Сэтэнае гуащ, светлорукая нартская женщина, что умела предсказывать будущее и растила золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу, отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы. Сказала она, что никогда не промахиваются они и находят врага, где бы он ни находился. И правда: летела стрела за ним, пока не убивала его.

В другом сюжете нарт Чэлэхстэн заказывает две стрелы Тлепша, которые поражают непременно, чтобы убить двух женихов дочери. Возвращаясь с готовыми стрелами, нарт Саусэрук наугнал коня Чэлэхстэна так, что тот упал с лошади и поломал одну стрелу. Второй стрелой Тлепша он убил Шэбатынука.

Кольчуга, что легче ладони

Но не только наступательным оружием славились нарты. Была у них и защита чудная — кольчуги ашьо джан, что ковали первый кузнец Дабэч и его ученик Тлепш. Были они прочные, лёгкие и красиво переливались золотом на солнце.

Интересно, что сначала некоторые нарты не принимали и не признавали кольчугу, называя её «рубашкой трусливого» (къэрэбгъэ джан), пока не поняли её назначение. А когда поняли — стали носить с гордостью.

Лучшие образцы адыгских мастеров умещались в ладони, тогда как защитные доспехи европейских рыцарей весили около ста килограммов. Кольца железные, круглые, плоские, средней величины, диаметром 10–11 см при толщине проволоки от 1 до 2 см. Способ крепления колец и техника плетения были первоклассными. Сваренные черкесские кольца отличались чрезвычайной прочностью, разрыв редко происходил по линии сварки. Вес черкесских панцирей варьировался в пределах 3,5–5 кг — практически идентично европейским панцирям, но с той разницей, что в Европе обычно не производилась качественная горячая сварка, а кольца держались только за счёт загнутого шипа.

Магия героев

Но не только оружие было магическим у нартов. Сами герои обладали дивными способностями.

Саусэрыко, рождённый из камня, имел стальное тело, умел менять погоду, перемещался в параллельный мир и мир мёртвых.

Тотреш умел напускать ядовитый туман и владел магической пикой.

Пэтэрэз мог достать своё сердце из груди и освещать путь, у него была волшебная плеть и волшебная пара обуви.

Шэбатынко мог превращаться в коня, петуха и собаку.

Ащэмэз создал волшебную свирель и понимал язык всех животных, деревьев и растений.

Светлорукая Адьиф умела освещать ночью дорогу.

Сэтэнае гуащ могла предсказывать будущее, у неё росло золотое дерево нартов, дарующее им молодость и силу.

Сакральные ритуалы

Культ бога-кузнеца Тлепша был связан с культом железа — получением железа из руды, сакрализацией кузни, наковальни, предметов из металла, а также сакрализацией атрибутов получения металла — огня, воды, угля, пепла и сажи.

Для нартов оружие было предметом первой необходимости, и ратный дух времени способствовал поднятию престижа Тлепша не только в фольклоре, но и в повседневной жизни. Любой вид оружия всегда освещался и благословлялся именем Тлепша, потому что именно с ним было связано появление мотива искусного изготовления превосходного оружия.

Оружие обладало особыми ритуальными функциями, обусловленными сакральной значимостью железа. Для защиты новобрачных от злых духов, сглаза или колдовства над их головами скрещивали клинки сабли, кинжалы. Перед входом в дом невеста и сопровождающие перешагивали через железо, чтобы не принести с собой в дом ничего плохого. У адыгов был обычай не трогать и не причинять вреда человеку, даже врагу, ставшему в очерченный кинжалом круг.

Закалка стали

Важно отметить, что в нартских сказаниях есть упоминания о способах закалки металла, которые зафиксированы в фольклоре и подтверждаются археологическими материалами: холодная закалка (чъыIэ пицжъын), горячая закалка (машIо пицжъын), использование для закалки оружия коровьего молока, придающего изделиям красивый блеск.

Наследие

Многочисленные материалы археологических раскопок на Северо-Западном Кавказе, Предкавказье и Прикубанье подтверждают бытование железных мечей, кинжалов, наконечников копий с черенком, наконечников дротиков, стрел, бронзовых наконечников стрел, бронзовых шлемов, щитов, кольчатых панцирей.

Уже нельзя отрицать того, что производство это было тщательно налаженным и поразительно совершенным по своим техническим достижениям. В эпоху Средневековья и раннего Нового времени территория Северо-Западного Кавказа являлась одним из важных центров по производству защитного и наступательного вооружения в Евразии. В XIII–XIV вв. продукция местных мастеров была хорошо известна и популярна среди оседлых и кочевых народов Восточной Европы. Наряду с клинковым и длиннодревковым оружием предметом черкесского экспорта являлись шлемы, панцири, щиты и дополнительные защитные детали. Доспехи северокавказского производства отличались высоким качеством исполнения и впечатляющими боевыми характеристиками.

Так и живёт по сей день в памяти народа сказание о магии железа, о кузне Тлепше, что повелевал металлом, словно водой, и о героях-нартах, чьё оружие было не просто орудием войны, а частью их души, их силы и их бессмертной славы.

И кто знает — может, и сейчас, в глубине гор, где-то дымится древняя кузня, и слышен звон молота о наковальню, и искры огня вылетают, словно дыхание дракона...

Давным-давно, когда мир был молод, а горы Кавказа ещё не покрылись сединами снегов, жили на земле нарты — народ воинов и витязей, славный силой своей и отвагой. Но не только мечом и копьём были крепки нарты. Была у них тайна великая, сокровенная — магия железа, дарованная им самим Тлепшем, богом-кузнецом, повелителем огня и металла.

Кузня на седьмом пласте

Говорят, в глубине пещеры, куда не всякий смельчак отваживался заглянуть, стояла кузня Тлепша. Вкопан был в землю пень исполинский, и уходил он вглубь на семь пластов нижнего мира. На том пне стояла наковальня, а вокруг неё клубился дым — круглым облаком уходил он в небо, и искры огня вылетали из кузни, словно дыхание дракона. Трижды окликали Тлепша, и трижды выходил он с мечом в руке, и никого не пускал к себе непрошеным.

Сила его была такова, что когда ударял он молотом по наковальне, земля вокруг сотрясалась и дрожала. А молот его — «орудие бога» — обладал мощью невиданной: брошенный, пробивал он землю так, что туда мог вместиться всадник на коне.

Первое оружие нартов

В те далёкие времена, когда нарты только-только начинали свой ратный путь, пришёл к Тлепшу нарт Саусэрыко — герой, рождённый из камня, чьё тело было твёрже стали. Попросил он выковать ему меч, который разил бы всякого, кто встанет на пути, и рана от которого не заживала бы. Взялся Тлепш за работу, и три дня и три ночи не гас огонь в его кузне.

Но случилось несчастье: увидел Саусэрыко то, что видеть ему было не положено. Испугался меч в руках кузнеца, и не получился он таким, как задумывалось. Рассердился Тлепш и сказал:

— Я тебе делал меч, который ранил бы того, кто стал бы на твоём пути, и рана от него не заживала бы. Ты сидел бы на месте, а он отправлялся и поражал того, кого ты желал убить, и возвращался бы обратно. Но ты увидел то, что я делал, и оно испугалось. Теперь не получился то, что я хотел...

С тех пор повелось у кузнецов: не показывать до окончания работы свои изделия, не допускать чужих людей в кузню, не раскрывать секретов работы с металлом. И по сей день живёт эта традиция среди адыгов.

Меч-самобой и гибкий меч

Но не только мечи ковал Тлепш. Однажды создал он меч-самобой, у которого клинки сами отражали удары слева, справа, спереди и сзади. А для одного воина, чей сын пал от руки врага Емынэ жача, выковал Тлепш меч необычный — чэтэ щах, что значит «сворачивающийся». Сворачивался тот меч в круг, имел зажим-крючок, и при спуске «выстреливал». Положил Тлепш его в сундук и попросил своего хорошего приятеля доставить как подарок от имени Тлегущ жача. Когда подарок доставили, никто в семье не сказал, что в комнате стал тёмным-темно, и никто не открыл сундук. А когда крышка, связанная с зажимом, распахнулась, — меч распрямился и убил врага.

Ещё один меч Тлепша мог разрубать камни и железные предметы. А в сказании «Как мечом Тлепша убили благо» повествуется о том, что у моря поселился дракон благо и перекрыл нартам путь к морю. Никто не мог справиться с ним, пока младший из братьев Гушко не сказал, что пойдёт и одолеет дракона. Братья пытались отговорить его, но он стоял на своём. Тогда сказали ему, что если он хочет убить дракона благо, то нужно заказать Тлепшу специальный меч, потому что обычным мечом его невозможно убить. Юноша отправился к кузнецу, и тот за одну неделю сделал чудесный меч, которым юноша расправился с драконом.

Пика Тотреша

Но самое удивительное оружие родилось из схватки нарта Тотреша с семиглавым драконом благо. У дракона было семь голов, и каждая из них выполняла свою функцию: одна льёт кипяток, другая напускает туман, третья сыплет град. Долго бился Тотреш, отсёк шесть голов, но осталась последняя — седьмая, из которой выполз ширез, змея-стрела, пускающая огненные стрелы.

Понял Тотреш, что не одолеть ему чудовище обычным оружием. Тогда дракон, уже побеждённый, просит ещё раз ударить его и убить. Но Тотреш не стал этого делать, и в ответ чудовище говорит ему:

— Возьми моей ширез, насади на древко двумя руками, и он станет пикой. Если даже весь мир обойдёшь, с этой пикой ни один враг не одолеет тебя.

Умер дракон благо, и наклонился Тотреш поднять ширез, как вдруг змея-стрела взметнулась к нему, снеся половину его меча, пробив щит, устремилась к его шее. И тут случилось чудо: кольчуга, изготовленная первым кузнецом нартов Дабэчем и наделённая магической силой, сошлась на шее нарта, вырез сократился, и змея не смогла ужалить. Так спасла Тотреша волшебная кольчуга.

Насадил Тотреш ширез на древко, как советовал дракон, и появилась у него пика, способная пробить дерево в три обхвата и разрубить огромный камень. С тех пор не было нарту равных в бою.

Стрелы, что никогда не промахиваются

Были у Тлепша и стрелы особые — чызмэхъу. Никогда не промахивались они и находили врага, где бы он ни находился. Летела стрела за ним, пока не убивала его.

Однажды Сэтэнае гуащ, светлорукая нартская женщина, что умела предсказывать будущее и растила золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу, отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы. Сказала она, что никогда не промахиваются они и находят врага, где бы он ни находился. И правда: летела стрела за ним, пока не убивала его.

В другом сюжете нарт Чэлэхстэн заказывает две стрелы Тлепша, которые поражают непременно, чтобы убить двух женихов дочери. Возвращаясь с готовыми стрелами, нарт Саусэрук наугнал коня Чэлэхстэна так, что тот упал с лошади и поломал одну стрелу. Второй стрелой Тлепша он убил Шэбатынука.

Кольчуга, что легче ладони

Но не только наступательным оружием славились нарты. Была у них и защита чудная — кольчуги ашьо джан, что ковали первый кузнец Дабэч и его ученик Тлепш. Были они прочные, лёгкие и красиво переливались золотом на солнце.

Интересно, что сначала некоторые нарты не принимали и не признавали кольчугу, называя её «рубашкой трусливого» (къэрэбгъэ джан), пока не поняли её назначение. А когда поняли — стали носить с гордостью.

Лучшие образцы адыгских мастеров умещались в ладони, тогда как защитные доспехи европейских рыцарей весили около ста килограммов. Кольца железные, круглые, плоские, средней величины, диаметром 10–11 см при толщине проволоки от 1 до 2 см. Способ крепления колец и техника плетения были первоклассными. Сваренные черкесские кольца отличались чрезвычайной прочностью, разрыв редко происходил по линии сварки. Вес черкесских панцирей варьировался в пределах 3,5–5 кг — практически идентично европейским панцирям, но с той разницей, что в Европе обычно не производилась качественная горячая сварка, а кольца держались только за счёт загнутого шипа.

Магия героев

Но не только оружие было магическим у нартов. Сами герои обладали дивными способностями.

Саусэрыко, рождённый из камня, имел стальное тело, умел менять погоду, перемещался в параллельный мир и мир мёртвых.

Тотреш умел напускать ядовитый туман и владел магической пикой.

Пэтэрэз мог достать своё сердце из груди и освещать путь, у него была волшебная плеть и волшебная пара обуви.

Шэбатынко мог превращаться в коня, петуха и собаку.

Ащэмэз создал волшебную свирель и понимал язык всех животных, деревьев и растений.

Светлорукая Адьиф умела освещать ночью дорогу.

Сэтэнае гуащ могла предсказывать будущее, у неё росло золотое дерево нартов, дарующее им молодость и силу.

Сакральные ритуалы

Культ бога-кузнеца Тлепша был связан с культом железа — получением железа из руды, сакрализацией кузни, наковальни, предметов из металла, а также сакрализацией атрибутов получения металла — огня, воды, угля, пепла и сажи.

Для нартов оружие было предметом первой необходимости, и ратный дух времени способствовал поднятию престижа Тлепша не только в фольклоре, но и в повседневной жизни. Любой вид оружия всегда освещался и благословлялся именем Тлепша, потому что именно с ним было связано появление мотива искусного изготовления превосходного оружия.

Оружие обладало особыми ритуальными функциями, обусловленными сакральной значимостью железа. Для защиты новобрачных от злых духов, сглаза или колдовства над их головами скрещивали клинки сабли, кинжалы. Перед входом в дом невеста и сопровождающие перешагивали через железо, чтобы не принести с собой в дом ничего плохого. У адыгов был обычай не трогать и не причинять вреда человеку, даже врагу, ставшему в очерченный кинжалом круг.

Закалка стали

Важно отметить, что в нартских сказаниях есть упоминания о способах закалки металла, которые зафиксированы в фольклоре и подтверждаются археологическими материалами: холодная закалка (чъыIэ пицжъын), горячая закалка (машIо пицжъын), использование для закалки оружия коровьего молока, придающего изделиям красивый блеск.

Наследие

Многочисленные материалы археологических раскопок на Северо-Западном Кавказе, Предкавказье и Прикубанье подтверждают бытование железных мечей, кинжалов, наконечников копий с черенком, наконечников дротиков, стрел, бронзовых наконечников стрел, бронзовых шлемов, щитов, кольчатых панцирей.

Уже нельзя отрицать того, что производство это было тщательно налаженным и поразительно совершенным по своим техническим достижениям. В эпоху Средневековья и раннего Нового времени территория Северо-Западного Кавказа являлась одним из важных центров по производству защитного и наступательного вооружения в Евразии. В XIII–XIV вв. продукция местных мастеров была хорошо известна и популярна среди оседлых и кочевых народов Восточной Европы. Наряду с клинковым и длиннодревковым оружием предметом черкесского экспорта являлись шлемы, панцири, щиты и дополнительные защитные детали. Доспехи северокавказского производства отличались высоким качеством исполнения и впечатляющими боевыми характеристиками.

Так и живёт по сей день в памяти народа сказание о магии железа, о кузне Тлепше, что повелевал металлом, словно водой, и о героях-нартах, чьё оружие было не просто орудием войны, а частью их души, их силы и их бессмертной славы.

И кто знает — может, и сейчас, в глубине гор, где-то дымится древняя кузня, и слышен звон молота о наковальню, и искры огня вылетают, словно дыхание дракона...

Роль: центральная женская фигура эпоса, мать/покровительница нартов.

Мифологические возможности:

• Предсказание будущего: могла предсказывать будущее.

• Золотое дерево нартов: у неё росло золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу.

• Стрелы для героев: в сюжете Сэтэнае гуащ отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы (чызмэхъу), которые никогда не промахивались и находили врага, где бы он ни находился; стрела летела за ним, пока не убивала его.

Артефакты: золотое дерево, магические стрелы Тлепша.

Роль:

Мифологические возможности:

• Предсказание будущего: могла предсказывать будущее.

• Золотое дерево нартов: у неё росло золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу.

• Стрелы для героев: в сюжете Сэтэнае гуащ отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы (чызмэхъу), которые никогда не промахивались и находили врага, где бы он ни находился; стрела летела за ним, пока не убивала его.

Артефакты: золотое дерево, магические стрелы Тлепша.

Роль: центральная женская фигура эпоса, мать/покровительница нартов.

Мифологические возможности:

• Предсказание будущего: могла предсказывать будущее.

• Золотое дерево нартов: у неё росло золотое дерево, дарующее нартам молодость и силу.

• Стрелы для героев: в сюжете Сэтэнае гуащ отправилась к Тлепшу и заказала ему три стрелы (чызмэхъу), которые никогда не промахивались и находили врага, где бы он ни находился; стрела летела за ним, пока не убивала его.

Артефакты: золотое дерево, магические стрелы Тлепша.

Роль: нартский герой, мудрец.

Мифологические возможности:

• Волшебная свирель: создал волшебную свирель.

• Понимание языка животных, деревьев и растений: благодаря свирели понимает язык всех животных, деревьев и растений.

Артефакт: волшебная свирель.

Роль:

Мифологические возможности:

• Волшебная свирель: создал волшебную свирель.

• Понимание языка животных, деревьев и растений: благодаря свирели понимает язык всех животных, деревьев и растений.

Артефакт: волшебная свирель.

Роль: нартский герой, мудрец.

Мифологические возможности:

• Волшебная свирель: создал волшебную свирель.

• Понимание языка животных, деревьев и растений: благодаря свирели понимает язык всех животных, деревьев и растений.

Артефакт: волшебная свирель.